Мой темный Ромео

— Я имею в виду, ты с ней близок?

— Не очень, — я допил шампанское, — она не такая, чтобы говорить о ней дома.

— Разве она не должна быть твоим домом?

Боже, Даллас снова звучала как детская книжка.

— Хватит болтать, Печенька. Ты здесь, чтобы выглядеть красивой и живой. Бесплатная терапия лишняя.

Даллас вздохнула.

— Это ужасно, не так ли? Как, в конце концов, все, чем мы являемся, является побочным продуктом амбиций, принципов и желаний наших родителей. Сборник воспоминаний, ошибок и необъяснимого стремления угодить тем, кто дал нам жизнь.

Я уставился на нее, ледяная глыба в моей груди немного оттаяла.

Это была первая глубокая вещь, которую она сказала, и мне было интересно, были ли другие интересные вещи в ее прекрасной голове или это была случайная фраза, которую она случайно запомнила.

Даллас отодвинулась от меня, вероятно, опасаясь, что я снова заставлю ее чуть ли не кончить – мое новое неудачное хобби.

—Почему ты так смотришь на меня?

— Потому что, — сказал я, когда «Майбах» остановился перед домом моих родителей, — я думаю, что ты только что непреднамеренно придала мне смысл.

ГЛАВА 19

Ромео

Мои родители жили в особняке в стиле французского кантри, облицованном боральскими кирпичами.

Несмотря на то, что они живут на одной улице, им потребовалось целых десять минут, чтобы добраться до ворот, а затем еще две минуты, чтобы пересечь подъездную дорожку длиной в милю.

Их дом площадью четыре акра был одновременно величественным и достаточно скромным, чтобы кричать о старых деньгах. Заманчивые желтые огни мерцали в огромных окнах, освещая длинный стол, заставленный профессионально приготовленной едой.

Я знал, что для любого, кроме меня, это выглядело как картина семейного счастья.

Я сделал последнее предупреждение Даллас, прежде чем нажать на звонок.

— Помни, сегодня ты – благовоспитанная женщина.

— Кто-то сказал «хлеб»? — Даллас ахнула, притворяясь немой. — Пожалуйста, скажи мне, что будет и подливка. Или что-нибудь, во что я могу его обмакнуть.

С другой стороны двери раздался стук каблуков Моники. Как только она открылась, я бросил Печеньку в ее объятия, мою человеческую жертву.

— Мать, Даллас Таунсенд. Даллас, это Моника, женщина, которая дала мне жизнь, возможно, назло мне.