Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

И если в окопах это чуть-чуть сглаживалось близостью смерти и жесткой необходимостью воевать бок о бок, то тут эти представления о своих и чужих, вновь вылезали наружу, как со стороны государства, так и со стороны самих заключенных. В тех кругах, где я вращался раньше, у этого было четкое название — самостигматизация. Ярлык, который вешал на себя человек, из-за регулярного отвержения его среднестатистическим обществом.

— Чифир будешь? — предложил мне другой парень с перевязанной рукой и ногой.

— Нет, спасибо.

После того, как я отказался разделить совместное распитие чая, я скорее всего попал в категорию людей, к которым стоит присмотреться внимательнее. Они на время замолчали и заговорили между собой более тихо, чем разговаривали до этого. В палате повисло тягостное напряжение. Я разложил свои вещи на кровати и пошел на разведку: осмотреть окрестности и перекурить. Здесь все напоминало ту первую пересылку, на которую я попал после Молькино.

Лица этих людей ужасно напоминали тех, кого я встречал там.

— Они же тебе чифира предложили. Что ты на них взъелся? — стал рассказывать раненный в сердце психолог раненному в голову вояке.

— А чего они тут ноют? Не могу я это слушать больше.

На передке, эти зоновские рассказы надоели.

— Дай тебе волю и разрешение, и ты бы завыл. Но ты не можешь. Ты законсервировал себя и меня вместе с собой.

— Опять ты свою психологию тут разводишь? Пришел воевать — воюй! Нехер тут жалость распускать свою и заражать ей других.

— Да что тут страшного послушать этих людей и посочувствовать им. Мы же это умеем.

— Нет. Раскиснешь тут опять, а через неделю обратно по руинам бегать. Наша война еще не окончена!

Первые два дня я провел в одиночестве.