Мизгирь

Не выбрасывайте зеркало, быть может я найду способ разорвать эту связь, чтобы он не смог забрать Эмму к себе после окончания её земной жизни.

– Но вы сказали только что, что способ есть, – не моргая посмотрела мама в глаза цыганки, – Когда я вошла в дом, я всё слышала. Вы сказали, что он не заберёт Эмму, если найдётся другая жертва.

– Да, – кивнула цыганка, – Но это страшный способ, и я не советую вам думать о нём. Нельзя построить счастье на несчастье другого. Мы найдём способ помочь Эмме, я уверена. Просто поверьте мне, и живите, как жили.

А я ещё вернусь однажды.

И она ушла.

Потекли дни. Я и брат учились в школе, мама работала. Эммочка изменилась с того дня, повеселела, мы начали узнавать в ней прежнюю сестрёнку – озорницу и проказницу. Но всё же она не стала такой, какой была раньше – её развитие будто остановилось на пяти годах. Прошёл ещё год, мне исполнилось уже одиннадцать лет. А в одно утро мы, проснувшись, не нашли мамы. На столе лежала записка, придавленная сахарницей.

«Дорогие мои детки, я вас очень люблю, простите меня, если была для вас плохой матерью, простите, что не уберегла Эммочку.

Люди позаботятся о вас. А я должна позаботиться об Эмме. Я не могу допустить, чтобы она попала после кончины к этой твари. И не могу ждать, ведь порой смерть забирает и совсем юных, и кто знает, сколько отмерено нашей Эмме. Я ухожу на ту сторону зеркала. Если утром вы найдёте эту записку, значит у меня всё получилось. Прощайте, мои дорогие. Люблю вас. Мама»

Дама тяжело вздохнула и, достав из кармашка кружевной платочек, промокнула глаза:

– Мне до сих пор тяжело вспоминать то утро.

Брат и Эмма стояли возле меня, ничего не понимая, а я не знала, что мне им сказать. Что у нас больше нет матери? Много эмоций бушевало во мне, тут была и злость на маму, за то, что она так поступила с нами, и обида, и бессилие, и страх перед неизвестностью, и понимание того, насколько же велика материнская любовь.

– Что с нами будет теперь? – думала я.

Я смотрела на братишку и сестрёнку, и понимала, что прежняя наша жизнь окончена.

Я спрятала записку и велела братишке никому не рассказывать о ней, иначе нам всем будет плохо, все будут говорить, что наша мать сумасшедшая, вот в кого Эммочка, теперь всё понятно, и эти двое наверняка такие же. Нет, я не хотела, чтобы на нашу семью повесили такое клеймо. Я отправила братишку с Эммой во двор погулять, а сама пошла в чулан, туда, где стояло проклятое зеркало. На полу возле него я увидела мамины туфли.