Шипучка для Сухого

Дурное, дикое наваждение!

Но лучше бы было оно, чем другие сны.

Те, после которых я просыпалась с колотящимся сердцем и в слезах. И со счастливой улыбкой.

Те, в которых я видела своего сына, бегущего ко мне, раскинув руки. И своего мужа, нежно обнимающего меня и целующего в шею.

Те, в которых я была оглушительно, невозможно и так правильно счастлива. Потому что жила той самой жизнью, какой должна была жить нежная девочка Олька. Девочка, которой больше нет. Которую убили.

Вот потому я готова была сутками напролет работать, так, что ноги отнимались, что в голове все кружилось и летело.

Потому что после таких смен я спала без сновидений. И это было счастьем, единственно реальным для меня.

Я смотрю на Марата и нахожу его красивым. Очень красивым.

Мне, наверно, можно позавидовать? Я бы сама себе позавидовала. Наверно.

Мы ужинаем, в приятной, интеллигентной обстановке.

А потом едем домой. Он провожает до парадной, целует. Нежно и осторожно. В губы.

И уходит. Я захожу, поднимаюсь на свой этаж, по пути задумчиво трогая губы.

Но тут дверь парадной стучит, легкие шаги, я сторонюсь, давая дорогу припозднившемуся соседу.

Но шаги замирают за моей спиной.

И я даже не вижу, мне не требуется видеть, чтоб понять, кто стоит за моей спиной. И даже, если б он ничего не сказал, я бы узнала.

Я слышу тихое:

— Привет, Шипучка.

И поворачиваюсь.

Чтоб взглянуть в лицо своему прошлому.

Ты — мое прошлое. И словно,

Ты — больше не моя печаль.

Не холодно уже, не больно.

Не страшно и совсем не жаль.

Ты — мое прошлое. Смиряюсь.

И не смотрю. И не ищу.

Назад не жду. Не собираюсь.

И думать больше не хочу.

Ты — мое прошлое. И знаешь,

Так как-то все легко теперь.

А ты стоишь, все понимаешь.

И молча открываешь дверь.

М. Зайцева.

25. Сейчас

— Оля, нельзя так делать, понимаешь, о чем я? Нельзя доводить до того, чтоб в обмороки падать."

"Машка вынимает зеркало, кладет холодные резиновые пальцы на низ живота, осторожно пальпирует, хмурится.

— Все же в порядке?

Мне немного больно, и я знаю, что так быть не должно. Но молчу. Иначе она меня точно запрет в больнице. И Олегу, гарцующему под дверью палаты, вложит еще.

Когда дело касается здоровья пациента, приятельница становится удивительно бесчувственной. И делает так, как будет лучше пациенту, не обращая внимания на его вопли.

Мои, то есть, вопли.

Хотя, полностью историю моих отношений с Сухим она не знает и искренне считает меня дурой.