Шипучка для Сухого

— Эй, Шипучка, — он вышел из машины, поигрывая ключами, пошел ко мне, неловко замершей возле ворот станции, — поехали прокатимся.

— Зачем это?

Я отступила назад, в панике прикидывая, смогу ли добежать обратно на работу, пока меня не сцапали.

По всему выходило, что нет.

— Просто. Поговорим.

Он не улыбался. И смотрел. Ой, как смотрел! Внимательно, так, что у меня сердце падало в пятки.

— Мне не о чем говорить с вами. И некогда. И вообще…

С каждым словом я отодвигалась назад, в сторону тротуара, в сторону людной улицы, надеясь, что, если стартану сейчас, то он не успеет среагировать.

Но не затерялась. Не смогла. Или у хищника хороший нюх.

Мне совсем недалеко до дома, от станции СМП пешком до набережной лейтенанта Шмидта, где я живу одна в двухкомнатной квартире, единственными достоинствами которой являются высоченные потолки и вид на Неву."

"Я иду, чувствуя, как потрясывает все внутри, и не могу придумать, куда бы вывернуть.

Никто не будет мне помогать, даже если закричу.

Даже если я сейчас закричу, никто не поможет.

Даже если он меня в машину затащит…

Но он только едет, тихо-тихо. И никто не сигналит. Все притормаживают, потом, улучив момент, объезжают. Неприкосновенный. Люди прекрасно знают, кто ездит в таких машинах, и не связываются.

В итоге меня от дикой дрожи начинает колотить, и становится сначала жарко, потом страшно… А потом яростно.

Я злюсь на себя, что вот так вот трушу, что иду, как зайчонок. Боюсь всего на свете!

Что сказала бы бабушка?

Моя бабушка, которая рассказывала, как отбивала пайку черного хлеба в блокадном Ленинграде, дралась с мужиками за нее! Которая убила человека, мародера, залезшего к ним в квартиру и попытавшегося напасть на них с братиком.

Она бы сейчас испугалась?

Она бы тряслась, как зайчонок, под пристальным жадным взглядом?

Я разворачиваюсь и быстро иду к черной машине.

Та останавливается, и водитель смотрит на меня в лобовое. Кажется, он удивлен.