Милаха

Посторонился, пропуская.

…А не отомстить ли этому гаду? Прямо там, на диванчике, на виду у целого города… Чтобы знал, как чужие задницы лапать! Зажмурилась, отгоняя дурацкую мысль.

– Хотя нет, принеси ты. Я здесь подожду. – Вымученно улыбнулась. – Никого не пущу, клянусь.

Пока его не было, сидела на ступеньке и нюхала розу. И этот волнующий, трепетный аромат вписывался в мой мозг вестником ревнивой боли. Ассоциации, блин. Всегда была ими сильна.

Перед глазами стояла его ладонь: большая, с длинными, крепкими пальцами… поглаживающими, рисующими лёгкие узоры на её заднице. И невольно представлялось гораздо большее – ведь эти самые пальцы, где только не поглаживали её раньше. И уж я-то знала, как он это делает… Зажмурилась, замотала головой.

– Чё-ё-ёрт! Чёрт! Чёрт!.

Поняла, вдруг, что держу молодой крепкий стебель на излом. Заворожённо уставилась на упругую дугу – согнётся ещё или сломается? Ещё чуть-чуть, и ещё…

– Ххх… Блин… – прикусила проколотый шипом палец, чувствуя, как солонеет слюна. Вернулся Лешка, присел рядом. Не таясь, рассмотрел меня с головы до ног. А я даже не стеснялась уже сверкать кружевными резинками чулок. Когда надевала, хотела Дениса порадовать, подзадорить, а оказалось – для Лёшки.

Протянула руку за туфлями:

– Спасибо, Лёш.

Он не отдал.

– Ты обещала ответить на вопрос.

– Валяй.

– Машков – это однофамилец?

Блин, Зоя, сожри свой язык… Помолчала, разглядывая розу, поглаживая об ласковый бархат лепестков проколотый палец.

– Нет, Лёш. Это Ленкин отец.

Была готова, что вскочит, обматерит, пошлёт куда подальше, шалавой назовёт. Да пофиг! Всё пофиг.

Но Лёшка только ошарашенно хмыкнул:

– Ты прикалываешься?

– Но ты ж сразу так и подумал, Лёш? Просто верить не хотел, хотел другую правду. А она вот такая, какая есть. Кушай, не обляпайся. И давай уже сюда туфли.

Он поднялся, встал передо мной.

– Нахрена он тебе?

– Любовь, прикинь! Все возрасты покорны, и всё такое.