Место под солнцем

Тетя Элла учила Катю ловко скручивать сложный французский пучок, массировать волосы жесткой щеткой снизу вверх, от затылка, с жаром доказывала Катиной маме, что челка ее девочке совсем не к лицу.

— У нее уже есть свой стиль, она хоть и маленькая, а чувствует. И не надо на нее давить.

— Но очень уж строгий стиль, — сетовала мама, — хотя бы челочку ей подстриги, оживи немножко… — При таком типе лица челка совершенно ни к чему… Журчала уютная дамская болтовня, Катя расслаблялась, отдыхала. От тети Эллы веяло теплом и покоем.

Катя всегда удивлялась, почему у нее нет мужа и почему ее Светка такая вредина и злюка. И совершенно невозможно было представить Эллу Анатольевну в ее сегодняшнем неприглядном виде. Казалось, мир должен перевернуться, чтобы тетя Элла стала пить.

Света Петрова с детства напоминала свою ласковую, веселую маму только внешне. Характер у нее лет с десяти был просто невыносимый. Ее мама никогда никому не жаловалась, только ласково подшучивала над обожаемой маленькой врединой и говорила: ну, что делать, такая она у меня сложная, вы уж не обижайтесь, она со всеми хочет дружить, просто стесняется и поэтому дуется, как индюшонок… Из ванной Элла Анатольевна вышла посвежевшая, протрезвевшая.

Поздоровалась за руку с Пашей, стала извиняться и благодарить.

— Надо же, как неудобно получилось… Даже угостить вас нечем. Там в холодильнике должен быть сыр и пирожные остались, ты прости меня, Катенька, детка. И вы, Павел… прямо ужасно неудобно получилось. Я ведь пытаюсь с собой бороться.

Все думаю, пора лечиться, ампулу вшивать. Но знаете, для того чтобы начать, надо признаться самой себе: ты алкоголичка. А это трудно. Главное, стимула нет. Вот родила бы мне Светка внука или внучку, пусть даже без мужа, я бы сразу подтянулась, а так… — она безнадежно махнула рукой, — ради кого стараться?

Крепкий кофе окончательно привел Эллу Анатольевну в чувство.

В районном отделении милиции она спокойно и толково рассказала, как ее дочь Светлана ушла из дома около десяти вечера в субботу, сказав, что вернется часа через два.

И с тех пор ее никто не видел.

— А чем занималась ваша дочь? — спросил дежурный старший лейтенант, молодой, вежливый, но какой-то вялый.

У него было лицо человека, который видел всякое, устал смертельно и привык относиться к жизни с философским спокойствием.

— На вещевом рынке торгует обувью.

— Здесь, в Конькове?

— Нет, на «Динамо».

— Чего же так далеко?

— Ну, там у нее знакомые, завязки свои.