Медвежий угол

В старости, сидя перед телевизором, он часто возмущался: «И они называют это сексуальной ориентацией? Это просто мода! Разве это угнетенное меньшинство? У них свой ПАРАД! Кто, интересно, их угнетает?» А выпив, он складывал колечком пальцы одной руки и просовывал в него указательный палец другой: «Вот это работает, Давид!» Потом соединял концы обоих указательных пальцев: «А это – нет!»

Все, что ему не нравилось, он называл «пидорским». Если что-то не работало, оно было «жополазным». Это были не абстрактные понятия, а прилагательные – языковое оружие.

Давид поехал обратно в Бьорнстад. За рулем он плакал от злости. Ему было противно. Стыдно. За себя. Целую хоккейную жизнь он тренировал мальчика, любил его как сына, а тот любил его как отца. Нет более преданного игрока, чем Беньи. Нет сердца более открытого и великодушного. Сколько раз Давид обнимал его после матча и говорил ему это? «Ты самый смелый чувак из всех, кого я знаю, Беньи. Самый смелый чувак».

И вот, после всех этих часов в раздевалках, ночных переездов, разговоров, шуток, крови, пота и слез, мальчик не осмелился открыть тренеру свою самую большую тайну.

Это предательство. Вероломное предательство. Никак иначе этого не объяснишь: насколько никчемен должен быть взрослый мужчина, чтобы такой бесстрашный мальчишка подумал, что тренер будет меньше им гордиться, если узнает, что он гей.

Давид ненавидел себя за то, что так и не смог стать лучше отца. Это долг сына.

Адри и Суне ходили от дома к дому, и всякий раз, когда дверь открывалась и кто-нибудь многозначительно возводил глаза к небу, мол, поздновато уже стучаться к добропорядочным людям, Суне спрашивал, есть ли в доме девочки.

Всякий раз ее спрашивали: «Но ведь женская команда вроде бы есть в Хеде?» И всякий раз она отвечала одно и то же. До тех пор, пока им не открыл человек, с трудом достающий до дверной ручки.

Девочке было четыре года, она стояла в прихожей, где не горел свет, в доме, где все дышало мордобоем. Маленькие испуганные руки дрожали, она стояла на цыпочках, словно готовая в любую минуту сорваться с места и убежать, уши чутко прислушивались, не раздадутся ли шаги на лестнице. Но широко раскрытые глаза смотрели на Адри не мигая.

Сердце Адри успело сто раз разбиться, пока она опускалась на корточки.