Людоеды

Все-таки были в инфляции положительные моменты: автоматы в городе три года работали бесплатно. Где он сейчас возьмет магнитную карточку, не имея ни рубля в кармане?

– А ты, милок, в поликлинику зайди.

Вовец не сразу сообразил, что это именно к нему обращается пожилая тетушка в домашнем выцветшем халате и тапках-шлепанцах. Она стояла рядом на широком крыльце универсама, разложив на парапете полиэтиленовые пакеты с огурцами и пучки отмытой морковки. Видно, пришла поторговать из ближайших частных домиков.

– А при чем тут поликлиника? – не понял Вовец.

– А там телефон бесплатный.

– Спасибо, – пробормотал Вовец, вешая трубку. – Спасибо, мать.

Он и в самом деле преисполнился чувством благодарности. И почувствовал, что снова вернулся в мир нормальных людей, где есть место вот такой элементарной, совершенно бескорыстной доброте. Пусть даже по самому пустяковому поводу.

Поликлиника оказалась за углом. И, несмотря на воскресенье, фойе оказалось не заперто, поскольку там работала аптека и была платная воскресная консультация.

И телефон висел на стенке, вполне доступный. Вовец торопливо набрал свой домашний номер.

– Алло? – Олег сразу ответил.

– Сына, слушай, я, наверное, задержусь…

– Нет уж, ты не задерживайся, – неожиданно перебил его голос, показавшийся знакомым, – давай сразу дуй домой. Понял, Вова? Что замолчал? Отвечай.

– Кто это? – упавшим голосом спросил Вовец.

– Что, не узнал друга Степу?

– Какого Степу? – Вовец похолодел.

– Ладно, не придуривайся.

Ты же ко мне сегодня заходил в цех связи. Кабель коаксиальный тебе ещё очень понравился. Теперь вспомнил? Разговор есть срочный. Приезжай поскорей, имеется серьезное деловое предложение. Тысяч на сто. Или даже больше. Все, жду. Да, глупостей каких-нибудь не наделай по дороге.

Частые гудки оповестили, что разговор окончен. Вовец в оцепенении продолжал прижимать трубку к уху. Он был раздавлен. Хотелось лечь и умереть. Его ударили в самое уязвимое место да так больно, что не вздохнуть.

Единственное, что успокаивало – не было угроз. Да черт с ними, он станет молчать, язык проглотит, пусть только мальчишку отпустят.

Первым порывом было немедленно бежать домой. Пусть заберут обратно в подвал, убьют, что угодно сделают, лишь бы сына оставили в покое. И он бы побежал, но оцепенел, закаменел и попросту не мог двинуться с места. С трудом повесил трубку и, чувствуя свинцовую тяжесть во всем теле, отошел в сторону.