Круг перемен

— Марфа Афиногеновна, Матвей Степанович, пожалуйте кушать, — выбежала из дома горничная в белом фартуке.

— И впрямь, Матвеюшка, заканчивай свои физические упражнения, и пойдём. Пироги остынут, сам же будешь потом бурчать, что вкус не тот.

— Мне, тётенька, нынче любой вкус кажется отменным! В родных стенах и каша слаще, и сливки гуще.

— Сливки у нас и впрямь хорошие, — подхватила Марфа Афиногеновна, в открытую любуясь Матвеем.

Она легко вздохнула: в нашу породу пошёл, в беловодовскую, хоть лицом чуть смугляв, но статью копия Афиноген Порфирьевич, ни дать ни взять.

И как частенько бывало, чувства ожгла вспышка страха, что если бы не пришла ей в голову мысль отыскать родню, то была бы сейчас её жизнь одинока, безвидна и пуста, словно выжженное палом поле.

* * *Матвей познакомился с Верой в литературном кружке, куда его затянул однокашник по институту Васька Гогленцов по прозвищу Гогенцоллерн. Матвея не тянуло в компанию. Осенняя погода стояла отвратительная — хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а дома на столе ждала новая книга с ещё не разрезанными страницами и коробочка отменных шоколадных конфект из магазина Елисеева.

Между спокойным домашним вечером и пустопорожней болтовнёй на невнятные темы он выбрал бы одиночество, но Васька Гогенцоллерн выдвинул железный аргумент в виде барышень с Бестужевских курсов.

— А среди них будет знаешь кто? Угадай!

— Лиля Волошова? — предположил Матвей, вспоминая хорошенькую кудрявую девушку, с которой познакомился в гостях у Васьки.

Гогенцоллерн живо закивал головой:

— Точно! Признайся, ты к ней неравнодушен.

— Не знаю. — Матвей пожал плечами. — Симпатичная барышня. И весёлая, в деревне заводилой была бы. А что вы там в кружке собираетесь обсуждать?

— Как обычно. Почитаем стишки, послушаем граммофон, пофлиртуем с девушками, ничего нового.

Гогенцоллерн закатил глаза к потолку, сложил губы трубочкой и с истошным писком продекламировал:

— Ах, мой герцог! Ах, мой герцог!И мечтать я не могла! —И ему маркиза сердце с реверансом отдала[12].Васька изображал манерную барышню так уморительно, что Матвей рассмеялся и сдался:

— Ладно, уговорил, пойду! — Он поднял вверх указательный палец: — Но только из уважения к литературе.

— Конечно, к литературе! Конечно! Из-за чего же ещё.