Кричи громче

Будет ли она так же отвечать на поцелуи? На остальное? Будет?

Знаю, что будет, потому и остановиться не могу.

– Все снимай. До трусов.

Машка не спрашивает, зачем, не орет, не ругается, вообще никак не сопротивляется. Отходит на шаг и, мать вашу, начинает шелестеть одеждой.

Сука…

Черт подери…

Глаза прикрываю, хотя и без того ни хрена ведь не вижу.

Останови ее. Останови.

Скажи, что шутка все…

Да ни х*я!

– Все. Я разделась.

– Молодец, – голос такой хриплый, будто и не мой вообще.

– Что теперь?

В кровать нам, наверное, нельзя.

Не сейчас. Потом. Приближаясь, на руки поднимаю так, чтобы, не имея иного выбора, обвила меня руками и ногами. Титова инстинктивно подается, вздрагивает и застывает.

Ладони жжет ее голая гладкая кожа. Тонкая ткань трусов мало спасает. В одно движение и их сдернуть могу. Святоша позволит, чувствую.

Не надо. Не трогай. Оставь.

Скидываю ее на высокую тумбочку, которая находится между нашими кроватями.

– Ярик… – гундосит она, когда дергаю в стороны колени. Пробираясь между ног, давлю внутренний накал.

Дышать пытаюсь спокойно. Хрен получается. Бомбит так, вентилирую разреженный воздух, словно лидийский боевой бык. – Ярик… Ярик… – взволнованным шепотом «кричит» Машка.

Оба будто задыхаемся в этой барокамере. Глотаем кислород. Жадно. Судорожно. Отчаянно.

– Тебе страшно?

Еще ее не трогаю, уже красная пелена перед глазами.

– Не знаю… Ярик… Я кричать буду… Буду кричать…

– Громче кричи. Слышишь, святоша? Кричи громче… – агрессивным частоколом советую, прежде чем дернуть ее за бедра ближе к себе.

Ладонь легким касанием по ее спине идет и жестко сжимается на затылке. Вскрикивает Титова один раз: тоненько и коротко. Запечатываю. Губ ее касаюсь и всем телом вздрагиваю. Выстанываю, бл*дь, гудящее возбуждение ей в рот. Внизу живота такой котел разгорается, странно, что не кончаю.

Готов ко всему? Нет.

Вкус Машкин слизываю. Влажный, горячий и сладкий в себя вбираю. У самого слюноотделение повышается. Пропитанный дурью и голодом, действую в собственном ненормальном ритме.

Никого никогда так не целовал. Сожрать ее готов. Кусаю. Кусаю… Зализываю. Языком по всему рту гуляю. Маруся воздух рывками заглатывает, покрикивает, постанывает и принимает эти звериные ласки.

– Ярик… Пусти, животное… Пусти… Ярик… Закричу…

– Кричи, святоша…

– Закричу… Заору… – дробным шепотом, прямо в губы.

– Жду…

Снова ее мягкие пухлые губы сминаю. Отвечает, подаваясь еще ближе. Тянет мою губу, всасывает и, застонав, отталкивает.