Красный, белый и королевский синий

И, наконец, я надеюсь, что Америка будет помнить, что я все еще дитя, которое она взрастила. Моя кровь все еще там: Ломета, Техас, Сан-Диего, Калифорния и Мехико. Я все еще помню звук ваших голосов с той сцены в Филадельфии. Каждое утро я просыпаюсь, думая о ваших родных городах, о семьях, с которым встречался на митингах в Айдахо, Орегоне и Южной Калифорнии. Я никогда не надеялся стать кем-то иным, кроме того, кем я был для вас тогда и кем я являюсь сейчас – сыном президента, искренне вашим на словах и в поступках.

Первые двадцать четыре часа после речи проходят как в тумане, но несколько картинок запечатлеваются в мозгу Алекса до конца его жизни.

Первая: на следующее утро после выступления на Национальной аллее собирается новая толпа, самая большая из всех, что ему приходилось видеть за последнее время. Из соображений безопасности Алекс остается в стенах резиденции. Генри, Джун, Нора, он сам и трое его родителей сидят в гостиной на втором этаже, чтобы посмотреть прямой репортаж на CNN.

Следующая картина: сенатор Джеффри Ричардс с лицом полнейшего идиота на CNN заявляет о своей серьезной обеспокоенности способностью президента Клермонт сохранять беспристрастие в вопросах традиционных семейных ценностей из-за того, что творит ее сын в священном месте, выстроенном нашими праотцами. Вслед за ним сенатор Оскар Диас по онлайн-связи высказывается о том, что главная ценность президента Клермонт – это защита Конституции и что Белый дом был построен рабами, а не праотцами.

Следующая картинка: выражение лица Рафаэля Луны, когда, подняв глаза от своих бумаг, он видит Алекса, стоящего в дверях его офиса.

– Зачем тебе вообще нужны помощники? – спрашивает Алекс. – Когда я направился прямиком сюда, никто даже не попытался меня остановить.

Луна в очках для чтения и выглядит так, словно не брился уже несколько недель. Он улыбается немного обеспокоенно.