Когда убьют – тогда и приходите

Маленький, теплый, уютный малыш, а оглянуться не успеешь, и вот тебе уже взрослый парень, бегает за такими вот Катями…

– Все решим, – повторила Ирина, – ты только не думай, пожалуйста, что это наш с Гортензий Андреевной заскок, все-таки с ума по двое не сходят.

Катя вздохнула:

– Гортензия Андреевна прямо как мама обо мне заботится. И вы тоже, но вам, наверное, неприятно, если я так скажу?

– Почему, наоборот, хорошо, – улыбнулась Ирина, подумав, что ее собственная мама в подобной ситуации сказала бы: «Люди серьезным делом заняты, а ты лезешь со своей ерундой! Рот закрой и делай, что тебе говорят, и так забот полно, не хватало еще с тобой цацкаться».

Неужели ей удалось прервать эту цепь и понять, что цацкаться с детьми – не самый тяжкий грех на свете, и уступать – признак не слабости, а силы, и заботиться о человеке – означает не только диктовать, что по твоему великому мнению ему необходимо делать, а иногда просто помочь достичь того, что нужно ему.

Да, кажется, удалось. Ирина улыбнулась и вдруг почувствовала, как соскучилась по маме.

Она включила Кате телевизор, но девушка сидела как на иголках. Ирина растрогалась, вспоминая это состояние юного безрассудства, когда кажется, что вся жизнь зависит от одного телефонного звонка и ради любви ты готова абсолютно на все.

Вернулись Кирилл с Егором, страшно гордым, что его забрали с последнего урока.

У нее оставалось немного отварной говядины от супа, так что, пожертвовав банкой майонеза, отложенной на день рождения Кирилла, Ирина сделала некое подобие оливье из мяса, яблока и вареной морковки и забросила в духовку наскоро замешанный творожный кексик.

"Хоть немножко похоже на нормальный обед, а не просто скучные суп-второе.

Войдя и сняв пальто, Гортензия Андреевна сразу подошла к Кате и смерила ее суровым взглядом:

– Рада видеть тебя живой и здоровой, – отчеканила она, – ведь поскольку ты не слушаешься старших, могло быть совершенно иначе.

Катя только руками развела.