Ключи судьбы

Весь его привычный мир заключался в лесу, и сам Плеснеск уже был для него как тот свет, живущий по малопонятным законам. А тут вдруг какой-то Святослав из какого-то Киева! К его наследию вдруг потянул лапы неведомый враг, будто Змей Горыныч. Сколь ни будь ты удал, а не знаешь, как к нему и подступиться. Храбрец всегда лучше труса, но на всякого сильного сыщется сильнейший – это был второй урок его детства, усвоенный не хуже первого.

Рысь никогда не видел тысячи воев разом, но понимал – это силища, что встречается только в сказаниях.

– И что ты – у тебя-то рать есть?

– Есть и у меня вои. И гридьба есть, и ратники. Да числом поменее втрое. Моя земля Святославовой не в версту – его владения за год не объедешь. На его семь сотен у меня сотня всего, больше не прокормить с бужанской дани. Мы по-иному за него возьмемся.

– Как? – выдохнул Рысь.

Мелькали мысли о колдовстве. Лучше всех зная тайную жизнь Етона, он тоже верил, что его названый отец – колдун.

– Я его склоню на поединок выйти.

– А он-то что – стар?

– Святослав твоих лет. Я же говорил тебе о нем.

Рысь помотал головой: дескать, не помню. Етон рассказывал ему о том старом уговоре, заключенном между ним и киевским воеводой Мистиной шестнадцать лет назад, но Рысь плохо слушал и еще хуже запоминал: Киев для него был что тридевятое царство.

– И как же ты с ним биться будешь? – Рысь не удержался от того, чтобы окинуть скрюченную фигуру старика пренебрежительным взглядом.

– А я и не буду. Ты выйдешь биться с ним.

Рысь промолчал. Будто не услышал. Он и впрямь не понял, не послышались ли ему эти слова.

– Был я бойцом славным, да миновали те времена, – не дождавшись ответа, продолжал Етон. – А Святослав молод и силен. Если я выйду биться с ним, я погибну с честью, но моя земля уйдет под руку Киеву. Ты останешься ни с чем. Если хочешь получить мое наследство – тебе придется биться за него.

– Но как… почему я?

Теперь в голосе Рыся не было надменного вызова и презрения – только растерянность.

– Я людям объявлю, что Один дал мне силу вновь молодцем оборачиваться. Моя жена и бояре уже знают – они послухами будут, что это правда. К присяге пойдут, что я уже оборачивался у них на глазах – в ночь после свадьбы, осенью. Дружине старшей и жене моей люди поверят.