Хроники Заводной Птицы

Сейчас вопрос не в том, нравится или не нравится. Поймите!

– Если у Нобору Ватая такое влияние, почему он не надавит на этот журнал, чтобы там таких статей не печатали? Так проще будет.

Усикава хохотнул и опять глубоко затянулся сигаретой.

– Эх, Окада-сан, Окада-сан! Зачем вы противозаконные вещи говорите? Мы же с вами в Японии живем. Такая демократическая страна. Так? Это не какая-нибудь диктатура, где одни банановые плантации и футбольные поля. У нас зарубить статью в журнале не так просто, сколько бы влияния у политика ни было.

Слишком опасно. Даже если удастся их как-нибудь обработать, все равно недовольные останутся. Может получиться наоборот – только лишнее внимание привлечешь. На рожон лезть не надо. В таких делах грубые методы не годятся. Честное слово!

И еще. Между нами говоря, Окада-сан, здесь могут быть замешаны такие крутые типы, что вы о них и знать не знаете. Тогда это будет касаться уже не только Ватая-сэнсэя. Это уже совсем другое дело будет. Ситуация прямо как с зубным врачом. Сейчас еще поможет, так сказать, местная анестезия.

Поэтому никто особенно не жалуется. Но скоро бормашина дойдет до живого нерва, и тогда кое-кто в кресле подпрыгнет. А кое-кто может всерьез рассердиться. Понимаете, о чем я толкую? Я не угрожаю, Окада-сан, не подумайте, но послушайте Усикаву: вы, сами того не ведая, влезаете в серьезную заваруху.

Он, похоже, сказал все, что хотел.

– Вы намекаете, что мне лучше уступить, пока со мной ничего не случилось? – спросил я.

Усикава кивнул.

– Окада-сан, это все равно, что в мяч играть на скоростном шоссе.

Весьма опасное занятие.

– Да и для Нобору Ватая беспокойство. Поэтому, если я выйду из игры, он свяжет меня с Кумико?

Последовал еще один кивок.

– Ну, в общем так.

Я хлебнул еще пива и сказал:

– Во-первых, я собираюсь вернуть Кумико сам, своими силами и в помощи Нобору Ватая не нуждаюсь. Мне от него ничего не нужно. Я и в самом деле не люблю его. Но вы правы: проблема не в том, кто кого любит, а кто кого – нет. Все началось раньше. Дело в том, что во мне все восстает против самого его существования.

Сделки с ним не будет. Так и передайте. И еще одно. Прошу больше не появляться здесь без моего ведома. Это все-таки мой дом. Не холл гостиницы и не зал ожидания на вокзале."

"Усикава прищурился и посмотрел на меня поверх очков. Глаза его смотрели в одну точку и по-прежнему не выражали никаких эмоций. Нет, какое-то выражение в них все-таки было, но его, казалось, слепили на время, специально к этому случаю.