Хозяйка Дьявола

Да что города, потомственный арабский иссиня-чёрный жеребец успел прославиться до самого Лондона своим небывалым успехом на скачках. Лучшее, что было у барона Глашера в имуществе и что так сильно хотелось заполучить. Ах, если бы Торнадо вошёл в табун Де Росс да в идеале осеменил бы парочку её породистых лошадок! Это моментально взвинтило бы ценность потомства до небес. Да и поучаствовать в забеге с таким конём было бы не лишним для преумножения богатств графини и стало бы отличным шансом доказать всем ханжам, что она достойна своего имени и титула.

Достойна покойного отца.

Но Торнадо не стал следующим лотом. Вместо него из-за деревянной ширмы на сцену вальяжно ступил рослый, смуглый мужчина с такими беспорядочными иглами торчащими чёрными волосами, словно их криво обрубали топором. На широких плечах болталась грубая холщовая рубаха до самых колен, сильно похожая на мешок с дырой для головы и рук, коих не могла прикрыть, и развитые мышцы под бронзовой кожей моментально привлекли внимание всех местных кумушек, смущённо захихикавших в платочки.

Густые брови на лице незнакомца росли под таким острым углом, что оно казалось бесконечно хмурым и злым, хотя и не кривилось. Блёклые серые глаза лишь мельком пробежались по рядам, но этого хватило, чтобы уловить источаемое ими презрение к окружающим. Как будто перед ним не люди, а пустые болванчики, которым так и хотелось поотрывать головы.

– Лот тридцать восемь, трудоспособный раб, – не колеблясь, объявил аукционер и тем же безразличным тембром зачитал текст с бумажки в руках: – Возраст двадцать пять лет, несовместимых с работой увечий не имеет, родственников тоже.

Известен успехами на арене, что подтверждают отметины на спине… кхм, продемонстрируйте, будьте любезны, – обратился он к рабу, оторвав взгляд от листка.

Тот едва заметно дёрнулся, на давно небритых скулах заиграли желваки тщательно маскируемого раздражения. Но всё же стянул рубаху и неспешно, будто нехотя, повернулся к зрителям спиной, покрытой чёрными полосами татуировок.

Просто палочки, набитые под углом от плеч, боков и поясницы к позвоночнику, перечёркнутыми рядами. Как если бы кто-то считал дни в невидимом календаре, стремящемся к центру спины. Палочек было много, и раб вдруг сам огласил низким, тяжёлым голосом, в котором ясно ощущалась простуженная хрипотца:

– Каждая черта – человеческая жизнь, которую я забрал.

Его слова произвели ошеломляющий эффект.