Как до Жирафа…

Но чтобы как в кино! С музыкой, поцелуями и благородством! Впрочем, я уже чувствовала себя Золушкой. Не в хрустальных, а в золотых туфельках. Все смотрели на нас!

Если бы не Андрей, я бы ни за что не решилась танцевать там, где никто не танцует. Но царевичу было плевать, глаза его блестели игривым задором, и я заразилась смелостью. А с ней в бёдрах появилась раскованность, а в движениях – ритм. Я ведь люблю танцевать, только обычно негде…

Сейчас мы просто переступали по кругу – его руки на моей талии, мои – на его плечах, а у меня было полное впечатление, что мы кружимся, как диснеевские герои, мои волосы развеваются, и если скосить глаза, можно увидеть, как за столиками с важными людьми, в самом углу, умиляется нашему танцу говорящий канделябр и весело подскакивает и машет кисточкой, словно хвостом, глазастый пуфик, как в «Красавице и чудовище».

"Хотя, признаюсь, чудовище само по себе было красивым – куда уже превращаться?! С этим прямым носом, синими пытливыми глазами под чёрными, вразлёт бровями, с этими высокими, слишком правильными скулами, с этими губами, так легко складывающимися в ухмылку уверенного в себе мачо или в улыбку мальчишки-хулигана.

Но я отводила глаза от Андрея и утыкалась взглядом то в добротную ткань пиджака, то за его широкое плечо, на столики, лица за которыми смешались.

Песня закончилась, и мы остановились. Я с сожалением. Люди в зале нам захлопали. Я смутилась, а Андрей улыбнулся и по гусарски склонил голову, словно овации были для него делом привычным и ожидаемым. Затем он галантно проводил меня к столику.

Несмотря на то, что внутренний голос с бабушкиными интонациями бурчал: «Осторожно, красивые мужчины – зло, не обольщайся, вчера прямо после тебя он веселился с Анжелой, не стань очередной игрушкой, ты же знаешь, как это больно…», мне было хорошо! Будто это было не со мной.

Андрей подозвал официанта и потребовал «что-нибудь умопомрачительно вкусное и безалкогольное для леди», а сам пригубил шампанского.