Кабы я была царица...

И что она с таким лицом, которое ко всем задом повернуто, так и будет век в девках куковать, ни один «мужикашка» к ней и на пушечный выстрел не приблизится… Ей даже захотелось похихикать тихонько над этими Томочкиными странными образами, но времени уже не оставалось. Надо быстро одеться да позавтракать чего-нибудь успеть…

Выйдя на кухню, она достала из холодильника два яйца, пачку масла, потом долго разглядывала дно стоящей на плите тяжелой чугунной сковородки. Завтракать вдруг расхотелось. Нет, желудок вроде и не прочь был принять в себя утреннюю порцию еды – не в этом было дело.

Просто захотелось и новую сковородку купить тоже. Вот же незадача – сроду она не подозревала в себе такой снобистской брезгливости… В очередной раз мысленно попросив прощения у Анны Илларионовны, она отрезала себе большой ломоть бородинского, намазала его маслом и, на ходу жуя, стала натягивать джинсы с водолазкой. Все. Пора выходить. Здравствуй, новый день самостоятельной жизни.

На улице накрапывал дождь.

Редкие утренние прохожие сиротливо жались под зонтами. Женщины в основном. Отчего это, интересно, в такую рань на работу едут в основном женщины? А что, мужчины в это время еще благородно спят, что ли? И на остановке вон стоят одни только женщины… В брюках все. Или в джинсах. Ни одной в юбке нет. И лица у всех серые, невыспавшиеся, озабоченные. Где, где они, яркие, в себе уверенные, о которых в книжках пишут да фильмы снимают? Зачем о них вообще писать и снимать, если у них и без того все в жизни ярко? Да и сколько их всего, этих ярких, если сопоставить их со всей серо существующей женской массою? Одна на тысячу? На миллион?

Соня любила задавать себе такие вот дурацкие вопросы.

Словно была в ответе за них, за серых и невыспавшихся. Да, она тоже была одной из них, но… будто со стороны наблюдала. Будто происходила вся эта трудная, иногда безысходная, безденежная, в утреннем транспорте раздавленная жизнь где-то рядом, а она наблюдала за ней сверху, никак от нее не страдая и в ней точно так же будто не бултыхаясь. Будто дал ей кто свыше некие полномочия – наблюдать и жалеть. И не участвовать. Правильно про нее Томочка говорит – нелюдимка…

Подошедший автобус нехотя сложил гармошку дверей, нагло представив взорам страждущих спины тех, кто с трудом успел влезть в него на предыдущей остановке. Народ в едином порыве вздохнул разочарованно, некоторые, особо отчаявшиеся, даже попробовали эти спины потрамбовать, но безуспешно.