К востоку от Эдема

Я и сам так думаю. Возможно, всех у меня никогда и не будет.

— Это память о ней тебя мучит и наружу просится? Когда человек говорит, что не хочет о чем-то вспоминать, это обычно значит, что он только о том одном и думает.

— Может, и так. Она вся с мутью перемешана, я ничего почти не помню, кроме последнего — как огнем выжженного.

— Это она в тебя выстрелила — так ведь, Адам?

Губы Адама сжались, глаза потемнели.

— Не желаешь — не отвечай, — сказал Сэмюэл.

— Почему ж, отвечу, — сказал Адам. — Да, она.

— Хотела тебя убить?

— Над этим я думаю больше всего.

Нет, пожалуй, не хотела. Не сподобила меня такой чести. В ней вовсе не было ненависти или хотя бы горячности. Я научился в армии распознавать. Если хотят убить, то целят в голову, в сердце, в живот. Нет, она знала, куда метила. Я помню, как повела стволом. Мне бы, наверно, не так горько было, если бы она хотела убить. Тут было бы что-то от любви. Но я был ей просто помеха, а не враг.

— Немало ты об этом думал, — сказал Сэмюэл."

"— Времени было достаточно.

Я вот о чем хочу тебя спросить. Та мерзость заглушила в памяти все предыдущее… Она была очень красивая?

— Для тебя — да. Потому что ты сам создал ее образ. Ты вряд ли хоть раз видел ее настоящую — только этот образ.

— Знать бы, кто она, что она, — задумчиво проговорил Адам. — Раньше мне и любопытно не было — и так было хорошо.

— А теперь любопытно?

Адам опустил глаза.

— Тут не любопытство. Хочется знать, какая в моих сыновьях кровь. Вот вырастут, и я же буду ждать от них чего-то дурного.

— Будешь. Но имей в виду: не кровь их, а твое подозрение может взрастить в них зло. Они будут такими, какими ты их ожидаешь увидеть.

— Но кровь, которая в них…

— Я не слишком верю в кровь, — сказал Сэмюэл. По-моему, когда обнаруживаешь в своих детях зло или добро, все оно самим тобою же посеяно в них уже после рождения на свет.

— Нельзя из свиньи сделать скаковую лошадь.

— Нельзя, — сказал Сэмюэл. — Но можно сделать очень быстроногую свинью.

— Никто из здешних с тобой не согласится.

Даже миссис Гамильтон.

— Это верно. Жена-то рьяней всех оспорит; я ей такого и говорить не стану, чтоб не обрушить на себя гром ее несогласия. Она подминает меня во всех спорах, и возражать ей — значит оскорблять ее. Славная она женщина, но обхожденье с ней — целая наука. Вернемся-ка лучше к мальвам.

— Налить тебе еще?

— Налей, спасибо. Имена — это тайна великая. Я так и не пойму, то ли имя приноравливается к ребенку, то ли само меняет этого ребенка.