Измена. Право на сына (СИ)

Или она специально выводит меня из себя, чтобы я вызверился и пошел на радикальные меры?

Врываюсь в одну из ближайших аптек, решительно иду к прилавку, за стеклом которого меня ждет высокая и тощая женщина.

— здравствуйте, чем могу помочь?

— Очень надеюсь, что вы сможете мне помочь, — недобро щурюсь я.

Описываю Ульяну и вежливо, как только умею, интересуюсь, была ли она тут

— Не припомню.

Лжет. Ох уж эта женская солидарность. Делаю медленный вдох и выдох, сдерживая в себе желание разбить стекло.

— Что купила моя жена? — с наигранным спокойствием спрашиваю я.

— Боюсь, я не знаю, потому что вашей жены тут не было, — холодно улыбается и смотрит на меня, как на идиота. — Чем я еще могу помочь?

Заржавевшие от похмелья шестеренки в голове начинают поскрипывать. В аптеку пришла молодая женщина, что-то купила, и фармацевт за стеклом не желает раскрывать, что она продала. И смотрит на меня, как на врага, который убил ее котенка.

Я, кажется, знаю ответ за чем Уля так внезапно сорвалась.

— Эй, мужик, — недовольно покряхтывает позади меня морщинистый старик, опираясь на трость, — ты либо покупай, либо проваливай.

Женщина за стеклом продолжает натянуто улыбаться. Я вполне могу позволить себе разгромить аптеку, чтобы выпустить из себя гнев, но как это поможет мне?

Покидаю аптеку. Стою на крыльце, тяжело дышу и пребываю в полной растерянности.

Звонить ей с вопросом, где она, бессмысленно.

Она не ответит на звонок. Да и кто бы ответил на мой звонок после того, как я взял молча и ушел?

Рядом есть небольшой сквер, куда Ульяна часто берет на прогулку Артема, и несколько мелких кофеен.

В одной из них Уля мне вручила коробочку с положительным тестом на беременность. Тогда мне этот жест показался глупым и наивным, но я все же выдавил из себя улыбку и взял ее за руку.

Закрываю глаза. Уля в тот день была такой счастливой, сияющей и полной солнечного восторга, а я всей этой бури эмоций не разделил, а она этого ждала.

Я уверен, что она сейчас сидит в той же кофейне. Одна. С чашкой облепихового чая и перебирает осколки воспоминаний, которые теперь омрачены некрасивой и грязной правдой. Ее не любили, ее использовали и ее предали.

— Слышь, мужик, — старик бьет меня тростью по туфле, — что ты тут встал? Дай пройти.