Я буду с тобой

– Пить…

– Пить надо теплое, я тебе принес чай с малиной, здесь в больнице вечно такое дерьмо…

Чай льется в чашку, я чувствую его аромат. Меня аккуратно приподнимают вместе с подушкой.

– Давай же, пей, он сладкий.

Жадно глотаю восхитительно теплый – не горячий, теплый – чай и благодарно улыбаюсь. Но голубые глаза поверх маски смотрят с жалостью, и мне хочется плакать. Меня не надо жалеть, потому что, когда жалеют, потом не смогут любить. А я собираюсь за него замуж.

– Нн-не… нне… надо…

– Хорошо, я оставлю тебе чай, тут его целый термос.

От чая становится лучше, но мне хочется думать, что это от того, что его принес Тимур. Получилось разлепить веки, и я вижу на тумбочке большие оранжевые апельсины.

– Хочешь апельсин, Доминика?

Я поворачиваю голову на бок, на большее не хватает сил. Сейчас точно не смогу съесть ни кусочка, но смотреть на них приятно, и приятно, что Тимур Талеров, мой будущий муж, заботится обо мне.

– Смотри-ка, живой, – Тим с интересом рассматривает котенка, которого я привезла с собой в больницу. У него пока еще глаза, а не пуговицы. – Как ты его назвала?

– Лаки.

Это мой талисман, его зовут Лаки, потому что он приносит мне удачу. Очень хочется рассказать об этом Тимуру, спросить, почему он больше не приходит к нам, но не могу выговорить так много слов.

– Пора, – скрипит дверь, слышится голос медсестры, – ей пора делать уколы.

– Да, я уже ухожу, – Тим встает, а у меня текут слезы, – выздоравливай, Доминичка.

– Тим… – я их глотаю и сиплю изо всех сил, – за-бери… меня.

– Шшш, – он гладит меня по голове, – тихо, тебе тяжело говорить.

Мне хочется схватить его за руку и просить, плакать. Он может забрать меня, стать опекуном, у нас все мечтают если не о родителях, то хотя бы об опекунах. И Тимур может, он совершеннолетний.

– Тим… продолжаю, сцепив зубы, – я тож… тож буду…

– Доминика, я не могу, правда, это не от меня зависит.

Но я все равно договариваю, сделав над собой неимоверное усилие:

– Буду… заботиться…

Он смотрит на меня пристально, изучающе, а потом поправляет одеяло, садит обратно Лаки и быстро выходит из палаты.

– Ой, горе горькое, – качает головой медсестра, глядя на мои слезы.