Играй!

А потом он расслабился, отдался ощущениям, погрузился в поцелуй как в теплую воду. И его накрыло чувством дежавю.

От Теодора пахло сигаретами и сладким мармеладом, его горячие мягкие ладони скользили по шее, зарывались в волосы, гладили щеку – не лежали на месте. Он издавал красивые, возбуждающие звуки, и его хрипловатый голос отдавался в голове Кристофера стократным эхом.

И он понял. Все сразу понял. И ему стало так страшно и противно, потому что тогда…

Тогда, в тот день, это был Теодор.

На той вечеринке Теодор пошел за ним в комнату.

Но не это заставило Кристофера покрыться неприятными мурашками и резко отстраниться, а воспоминания о том, что, когда Кристофер его об этом спросил, Теодор начал все отрицать.

Словно отчаянно не хотел, чтобы Кристофер об этом узнал. Словно ему было стыдно за то, что он, такой крутой популярный мальчик, целовался с каким-то педиком.

8

Теодор сидел в кабинете директора, безучастным взглядом пялясь в стену, пока мистер Джонс отчитывал его, срывая голос и брызжа слюной.

У него пекло в уголке разбитой губы, в ушах немного звенело от зычного голоса мистера Джонса, полного направленного на него гнева, но внутри было пусто. Его не мучила совесть, ему не было страшно, никакого беспокойства, даже адреналин, бегущий по венам во время драки, не оставил после себя и следа.

Теодор устал, костяшки пальцев ныли. Он знал, что выиграл драку, потому что его-то, может, и повели к директору, зато этого придурка Тони потащили прямиком к кабинету медсестры. Наверняка у него не было ничего серьезного, Теодор же не совсем идиот, чтобы калечить кого-то, но досталось ему знатно. Так и надо. Сам напросился.

Хотя, если быть честным, Теодор и не помнил толком, за что набросился на него с кулаками. Помнил только волну оглушительной злости.

Это был не первый раз, когда Теодор дрался, но первый – с такими серьезными последствиями для оппонента.

Если поход Тони к медсестре, конечно, можно назвать чем-то серьезным.

Лично Теодор, например, считал, что этот придурок легко отделался.

Воцарилась тишина, но до Теодора, отделенного от реальности крепкой стеной, не сразу дошло, что мистер Джонс закончил орать.