Играй!

 – Ты издеваешься надо мной?!

– Вовсе нет! – невинно округлил глаза Кристофер, забирая листы и аккуратно их складывая. – Опыт приходит с практикой, а у тебя было очень мало практики, поэтому дело не в том, что я придираюсь. Именно поэтому я останавливал тебя до того, как ты дойдешь до конца. Не расстраивайся и держи себя в руках. Давай еще раз.

Теодор выдохнул сквозь стиснутые зубы, пытаясь успокоиться и протягивая руку за сценарием, но Кристофер вдруг покачал головой.

– Сам.

– Что? – непонимающе переспросил он, снова начиная выходить из себя.

"– Ты читал это десять раз вслух, – резонно подметил Кристофер. – Теперь воспроизведи сам. Если ты не будешь смотреть в бумагу, получится естественнее.

Теодор открыл рот, чтобы возмутиться. Закрыл его. Сосредоточился, вспоминая, с чего все началось. И когда открыл рот снова, из него вырвалась первая фраза диалога.

Надо же, он оказался прав. Теодор действительно запомнил текст.

– Тебе все еще не хватает эмоций, – вынес вердикт Кристофер, когда они закончили эту сцену. – Эвридика – любовь всей твоей жизни, и ты спускаешься за ней в Преисподнюю. Ты ужасно боишься, но готов пойти на это ради нее! Ты чувствуешь столько эмоций! Ты должен передать их своим голосом, мимикой. Представь вместо нее того, кто действительно тебе дорог, может, поможет.

Теодор моргнул, посмотрел на Кристофера как-то странно. Представить того, кто ему действительно дорог, было довольно… легко.

И от этого стало ужасно стыдно, словно он посягнул на то, на что у него не было права.

– О, как сердце замирает от тревоги! – внезапно порывисто закричал Теодор фразу из сценария, чтобы скрыть свое замешательство, и Кристофер округлил глаза от неожиданности, подаваясь вперед и зажимая ему рот ладонью.

– Не так много эмоций, – прошипел он, оглядываясь по сторонам. – Мы же в библиотеке, тупица!

Но Теодор не услышал. Его глаза изумленно расширились.

Кристофер снова оказался слишком близко к нему, и взгляд притянуло к его губам как магнитом. Он вспомнил, как этот нелепый японец, друг Кристофера, сегодня едва не поцеловал его, и вспышка кислой ревности ошпарила язык.

Теодор бы ни за что не признался даже себе в том, что хотел оказаться на его месте.