Играй!

– Мистер Уилсон, – глухо позвал Кристофер, пробираясь через ребят к учителю и пряча от него покрасневшие в уголках глаза. – Я не думаю, что Тео… придет.

Эти простые слова оказались такими болезненными, что Кристофер едва сдержал подступающие слезы.

– Что это значит? – на повышенных тонах поинтересовался и без того нервный мистер Уилсон, и Кристофер без лишних комментариев показал ему пост. Воцарилась звенящая тишина, пока учитель смотрел видео, и его глаза расширялись, становясь похожими на блюдца.

Кристофер обнял себя руками, будто боясь рассыпаться на части от стыда и боли, и расстроенно посмотрел на мистера Уилсона.

– Я не знал, что к этому придет, – сожалея, прошептал он. – Мы не должны были показываться вместе до премьеры. Мне так жаль, мистер Уилсон, прошу, простите меня…

– Ох, ребенок, – пробормотал мистер Уилсон, обнимая его и осторожно гладя по голове. – Ты не виноват.

"Эти слова были зыбкими и неуверенными, но что еще он мог сказать? Что он мог сделать с тем, что исполнитель главной роли не появился за пятнадцать минут до начала?

В этот раз Джонатан Уилсон действительно был бессилен.

Ребята, похожие на побитых щенков, толпились позади, обмениваясь грустными взглядами. Кажется, быть неудачниками написано у них на судьбах, – каждый раз, когда все налаживается, случается что-то более тяжелое.

Кристофер глухо всхлипнул, сжимая в руках телефон. Он никогда в своей жизни не испытывал плохих чувств по отношению к другим, но сейчас он искренне и всей душой ненавидел тех, кто выложил этот пост. Не из-за того, что на этом видео был он, а из-за того, что мог почувствовать Теодор.

Он так сильно боялся, что Теодору будет больно. Он не пришел на собрание, пропустил прогон, не отвечал на звонки. Он же… он же не мог что-то с собой сделать?

От этой мысли Кристоферу стало настолько страшно, что слезы непроизвольно покатились по щекам.

– Ну же, успокойся, – мистер Уилсон похлопал его по спине.

Кристофер отстранился, торопливо вытирая мокрое лицо, и в этот момент дверь резко распахнулась, и в маленькую комнатку, которую они переоборудовали под гримерку, ввалился запыхавшийся Теодор.

Его шапка перекосилась, куртка была расстегнута, он тяжело дышал и солнечно улыбался, не замечая странные лица ребят.