Я, следователь..

— А какого цвета была эта машина?

— Кофейного. Вернее, низ — белый, а верх — кофейный.

— Сообщил ли вам Алексей свой тбилисский адрес?

— Нет. Это было ни к чему, раз он сам ехал с нами.

— А откуда был покупатель «Волги» Сабурова?

— К сожалению, я не знаю и этого. Я лишь слышал краем уха, как он говорил, что у него есть срочные дела в облисполкоме. И еще — что ему ехать до дома на машине часа три-четыре. Да, вспомнил: они с Алексеем обсуждали вопрос — открыта ли областная госавтоинспекция, чтобы еще сегодня оформить передачу автомашины…

Я подошел к окну.

Оно выходило на открытую линию Киевской ветки метро, внизу с шумом мчались электропоезда. В кабинете повисло длинное молчание, только доносилось звяканье инструментов, которые перебирал на столике около кресла Абуладзе. Прокашлявшись, он сказал неуверенно и тревожно:

— Можно мне… спросить?..

Я молча смотрел в окно.

— Слушайте! — резко сказал Абуладзе. — Что с ними случилось? Почему вы молчите?

Не оборачиваясь, я сказал:

— Отари… Женю Корецкого… убили…

В окно ворвался, занеистовствовал, поднявшись до невыносимой пронзительности, визг колес встречных поездов.

Я посмотрел на Отари — и испугался: кровь отливала от его лица так стремительно, будто я ударил его ножом в живот…

Лист дела 44"

"Ошибки в конечном итоге возможны. В общем-то по большом счету — вся история человечества — это цепь преодоленных ошибок. Но я не работаю в Институте всеобщей истории.

Я — следователь, и каждая ошибка — это торпеда по моему судну. А оно и так перегружено и сильно черпает бортами. Но как увернуться от торпед, как проложить правильный курс?

Ведь ошибки бывают самыми неожиданными. Вот как случилось с одним моим приятелем, молодым летчиком, впервые попавшим в Уэлен. Накрыл его там снеговой заряд, и целую неделю подряд томился он в местной гостинице, дожидаясь на Чукотке погоды. Пока не высмотрел там хорошенькую девушку-чукчанку.

Девушка была закутана в элегантные меха, чрезвычайно молчалива и все время важно курила трубку с длинным чубуком. Подкатился к ней летчик, сел рядом — и давай соловьем разливаться, рассказывать о своей гордой работе. Девушка только щурила от удовольствия глаза и снисходительно кивала головой. Потом выпили спирту, закусили шоколадом. И заиграла в моем приятеле молодая кровь — полез к ней целоваться.