И только сердце знает

Тебе было уже девять лет, когда он сказал мне о тебе, и он клялся, что сам только что узнал об этом.

— Ранульф настолько опешил, что просто стоял и смотрел на отца, чувствуя, как все тело его разрывается на части. Мгновенно исчезли и горечь, и досада на него, ибо отец не мог обманывать сына в том, что даже не знал о его существовании в первые годы его жизни. Никогда прежде не думал Ранульф, что отец может просто не подозревать о его существовании. Неужели он все же ничего не знал?! Но дед! Он-то знал о внуке! Однако Ранульф забыл про другие разочарования и долгие годы несправедливости, что постигли его в Монтфорде.

Нет, не забыл. Все остальное было просто совсем не так важно.

Стараясь ничем не выдать своих чувств, Ранульф сказал:

— Он лгал.

— Он не стал бы! — вскричал Хью.

— Отлично, — вздохнул Ранульф, слишком изможденный, чтобы спорить. — Я лгал.

Следы невероятного душевного страдания отразились на лице Хью, и он тяжело покачал головой.

— Нет. Я знаю, что ты не лжешь.

Господи! А я-то удивлялся, почему ты был так холоден и, замкнут со мной, когда мы впервые встретились! Отец сказал мне тогда, что это естественно, что и ты ничего не знал обо мне. Он сказал, что тебе необходимо время, чтобы свыкнуться с этой мыслью…

— Да, а потом последовали те долгие семь лет привыкания, которого вовсе и не было. С того самого дня как я узнал, кто мой отец, я узнал и что такое отец, а также и то, что он не хочет признавать меня.

Хью побледнел, услышав в его словах неприкрытое обвинение.

— Неужели именно так ты и думал?

— А что еще должен был я думать? Я жил на вашей земле, в вашей деревне. Еще прежде чем развилось мое тело, сделавшее меня вашей точной копией, все жители местечка знали о том, что я ваш незаконнорожденный сын."

"Рейна услышала достаточно, даже более чем достаточно. Она вернулась для того, чтобы пригласить их к столу, пока обед не остыл, но вместо этого просто стояла и слушала, уверенная, что они оба были слишком поглощены своим мучительным экскурсом в прошлое, чтобы заметить ее или кого бы то ни было еще.

Однако она не могла продолжать слушать, не могла вынести всего того, что уже услышала, и не думала, что Ранульф мог. Лицо его было отрешенным. Все невзгоды и ужасы одинокого детства как в зеркале отражались в его голосе, глазах, каждом слове. Все существо его разрывалось от невыносимой боли, и она чувствовала это.