И шарик вернется…

– Нет, Эмуль, — Верка отодвинула коробочку, — деньги пока есть. Все-таки это последняя память о бабушке.

Эммочка возмутилась:

– При чем тут память? Я что, ее без этих серег забуду? — Она гневно посмотрела на Верку. — Сейчас главное — спасти человека. — И добавила, сложив руки на груди: — Во имя любви! И нанять лучшего адвоката. Не просто хорошего, а лучшего, — повысила голос она. Потом села на стул и прикрыла глаза.

«Чокнутая, конечно, — подумала и вздохнула Верка. — Чокнутая, но хорошая. Таких сейчас не делают».

Она встала, поцеловала тетку, собрала со стола посуду и пошла на кухню.

Теперь надо было думать, как помочь Вовке и как выживать. И то, и другое она представляла с трудом.

Лялька"

"У Ляльки теперь была совсем другая жизнь и совсем другие знакомые. Работать она устроилась в Суриковское, натурщицей. Туда брали без трудовой книжки. Натурщиками там работали ее новые друзья, отказники, те, кто подал на отъезд и по разным причинам получил отказ. Причины не объяснялись. Сроки отказа на выезд не озвучивались.

На работу нигде и никого по специальности не брали. Инженеры, журналисты, учителя и научные работники шли в дворники, электрики, истопники. Родственники желающих «отъехать» тоже летели с работ и должностей. Лялькин отец ничего не терял — давно уже уволился в ожидании разрешения на выезд. Хорошо еще, кто-то из близких друзей устроил его егерем в Измайловский парк. Лялькину мать не тронули — кому мешала воспитательница детского сада?

Рыжая Алла вязала на машинке «Северянка» платья и кофточки — теперь она стала основным кормильцем.

Вскоре и они подали на отъезд.

После работы собирались у Леньки Гончарова в Товарищеском. От Суриковского — три минуты пешком. Это была неухоженная, старая, большая квартира, где Ленька жил с женой Гульнарой и прелестной мамой Адой Аркадьевной. Дом всегда был полон народу — хлипкие деревянные двери на замок не закрывались. Ада — или, как ее называли, Адуля, — тазами жарила котлеты, варила борщи в кастрюлях, по объему напоминающих баки для кипячения белья, и пекла огромными противнями творожные печенья с корицей.

Люди приходили разные — и по возрасту, и по происхождению, и по статусу. Хотя статус был у них отныне один — отказники и предатели Родины. Иногда захаживали иностранцы, работавшие в Москве. В основном — журналисты и обозреватели, критически настроенные против советской власти. У них давно были открыты глаза — в Москве они жили по нескольку лет и успели избавиться от иллюзий.