И шарик вернется…

На столе — сушки, сухари и варенье засахаренное, соседка прошлогоднее отдала. Люся чаю попила, сухарики в чае размочила, рассмеялась — зубов-то нет.

Шура вздохнула:

– Какие зубы! Сколько денег стоят!

А Люсечка хитро улыбнулась, прищурилась и сказала:

– Ну при чем тут деньги? Это у меня имидж такой! — Она захихикала. — Мне теперь зубы ни к чему!"

"Шура не поняла, а Люсечка объяснила: побирается она теперь, на рынке. Место — золотое. Денег — «хоть жопой ешь», с пустыми сумками ни разу не ушла. Торговки под вечер все ей скидывают — и мяско, и творожок, и помидорки с огурчиками.

Ну, малость залежавшиеся, понятно. Но она не брезгует, людей не обижает. Люди-то от души! Иной раз соседке, одинокой старушке, все отдаст. Та — счастлива, за Люсечкино здравие каждую неделю в церкви свечки ставит. А она, Люсечка, все сама себе купить может, хоть в «Перекрестке», хоть в «Седьмом континенте»: и колбаски копченой, и конфет шоколадных, и рыбки красной, и икорки.

Потому, что подают хорошо! Есть люди — ну просто щедрые очень! Особенно мужики молодые.

Бычары такие! Люсенька опять захихикала. Те дают и говорят: «Помолись, бабка, за мое здоровье!» А Люсечка в ответ: «Да что ты, сынок! Век молиться буду!»

– В общем, живу как у Христа за пазухой, — подвела она итог. — Всем бы так жить! Еще и дочке своей непутевой помогаю. Она у меня сидела семь лет, больная вся вышла. Тащу вот ее. — И Люсечка шумно втянула в себя из блюдечка чай. — Потом внимательно посмотрела на Петрушу и сказала: — А тебе, Шурка, сам бог велел!

– Что велел? — не поняла Шура.

– А то! — Люсенька кивнула на Петрушу. — Обучу всему. Поставлю на рынок. Про нужду забудешь. Как сыр в масле кататься будешь!

– Я не смогу, — тихо сказала Шура. — Не получится у меня.

– Получится, — ответила Люсенька. — Получится. А иначе загнешься. Куда тебе деваться?

Через три дня Шура с Петрушей пришли на рынок. Люсечка давала мастер-класс. Шура надвинула шапку на самый лоб, боялась поднять глаза. Петрушину коляску поставили у входа, чтобы по рядам не возить, людей не раздражать, на пятки не наступать.

На колени ему — торбочку привязанную, чтобы не скинул. В первый вечер деньги пересчитали — копейки сущие. Люсечка ухохатывалась, Шура плакала — от стыда и от жалости к себе и Петруше. А Люсечка успокаивала:

– Ничего, Шурок. У всех так по первости. Эта наука непростая. Психологом надо быть. Людей насквозь видеть, чувствовать. Научишься. Еще мне сто раз спасибо скажешь, когда заживешь по-людски.

– Заживу ли? — спросила Шура.