И шарик вернется…

Сколько можно мучиться? Таня смеялась и отказывалась — у нас своя семья, и жить надо отдельно, без постороннего пригляда. Все остальное — чепуха, последнее, что их с Вадимом волнует. Мама плакала и обнимала дочь. А Таня удивлялась:

– Ты что, не видишь, как я счастлива?

Тане было наплевать на все: на скудный и неустроенный быт — и это после отдельной квартиры и бабушкиного ухода; на отсутствие денег — мужу она запретила работать по ночам; на то, что стрелку на колготках она заклеивала бесцветным лаком для ногтей.

Потому что она была счастлива.

Верка

Адвокат, не побрезговавший фамильными сапфирами, встречался с Вовкой. Вовка просил передать Верке, чтобы она «ехала в Москву, заканчивала институт и выбросила всю эту херню из головы».

На суде она увидела его — бледного, тощего, замученного, с глазами затравленного волка.

Ни речи адвоката, ни речи прокурора она не слышала — как будто отключилась. С трудом поняла, что Вовка признал свою вину и от последнего слова отказался. Когда стали зачитывать приговор, Эммочка почти насильно ее подняла со стула.

Судья читал монотонно и негромко. Когда он закончил, адвокат, вполне довольный и удовлетворенный, победно посмотрел на нее.

– Что? — спросила она у Эммочки.

– Четыре! — прошептала та и сжала Веркину руку.

– А… — отозвалась Верка.

Вовку выводили из зала. Он посмотрел на Верку и крикнул:

– Уезжай!

Она рассмеялась странным и дробным, каким-то утробным смехом.

Эммочка вывела ее на улицу, взяли такси и приехали домой. Верка выпила стакан водки. Стала засыпать. Эммочка жужжала о том, какая это удача.

– Всего четыре года! — повторяла она, снимая с Верки сапоги и колготки. — И какой молодец адвокат! Впрочем, в бабулиных знакомствах я не сомневалась.

– Слушай, ты, отстань! — крикнула Верка. — Придурошная!

Эммочка опустилась на стул, закрыла лицо руками — как ребенок, ей-богу! — и громко расплакалась. «Обидно, конечно, — горько всхлипывая, подумала она. — Ужасно обидно. Но объяснимо. Очень тяжелый день. Невыносимо длинный и тяжелый. Да и на кого обижаться? Ей, Веруше, больнее всех. Хуже всех и больнее».