Госпожа частный сыщик

Тот, кто платит вдвое, имеет право на некоторые странности, я считаю.

Наконец Рэндаф явился –  материализовавшись в кэбе напротив меня и с Мурсом на руках.

Я, бросив быстрый взгляд на кэбмена, сжала губы, напоминая себе, что разговаривать “с самой собой” прилюдно не стоит, и вопросительно уставилась на призрака.

Дядя торжествующе кивнул, а кот перепрыгнул ко мне на колени, выпрашивая ласку. Я, снова воровато оглядевшись, провела рукой по призрачной спинке. Кот, изогнувшись, муркнул.

А потом, выслушав торопливые наставления Рэндафа, я молча кивнула и соскочила с подножки.

Извозчик, для которого я просто вдруг сорвалась с места без видимых причин, дернулся.

–  Пожалуй, все же зайду, –  я пожала плечами, постаравшись улыбнуться как можно непринужденнее.

Уже подходя к воротам, сунула руку в карман жилета и глубоко вдохнула. Ну… пора.

Подвеску из черного турмалина, подаренную дядей Вильгемом, я собиралась выбросить, как только освобожусь из-под его опеки. Честно говоря, даже не знаю, почему так и не сделала этого.

Обработанный некромантом черный турмалин, если носить талисман из него так, чтобы камень соприкасался с кожей, блокирует дар Видящих. Дядя Вильгем требовал, чтобы я всегда надевала подвеску на встречи с женихами и на чаепития в дамских клубах.

Наверное, можно подумать, что такое украшение –  настоящее благословение для кого-то вроде меня. В конце концов, от моего дара столько неприятностей! Собственно, дядя так и считает, и совершенно искренне.

Просто блокировать любой дар, даже такой, как мой, –  это все равно что лишиться одного из органов чувств. Да, частенько приходится видеть что-то неприятное или некрасивое, а звуки порой бывают просто отвратительны –  но ведь никто не хотел бы из-за этого лишиться зрения или слуха, не так ли? И никто не ходит по улицам с завязанными глазами.

На самом деле смерть окружает нас повсюду. В городе сложно найти такое место, где ее нет и не было. Хороший дом –  не тот, где никто никогда не умирал. Это почти невозможно, если дому есть хотя бы сто лет. Хороший –  тот, в котором умирали только своей смертью и с миром. И я легко могу отличить такой дом от дурного. Чувствую захоронения под городскими улицами –  это вовсе не редкость, старые захоронения есть где угодно. Вижу… да много чего еще вижу.