Если бы меня спросили

Она умерла девять лет назад, но я, к несчастью, однолюб, а смерть, увы, ничего не меняет. Человека нет, а чувства остаются — вот такая жестокая ирония.

Он потёр лицо, словно раздумывал над каким-то сложным решением.

Побарабанил пальцами по сиденью. Упёрся локтями в колени и посмотрел на Ирку.

— Давай я тебе просто расскажу. Мне кажется, сейчас это важнее, чем те планы, что я строил на тебя изначально. Да, да, у меня были на тебя планы, и не самые невинные. Ты права: не просто так я назначил тебе такую зарплату.

— Я постараюсь, — честно пообещала Ирка.

— Мне, конечно, трудно будет объяснить некоторые вещи столь юной девушке.

— Почему? Я слышала, быть взрослым — это постоянно хотеть лежать и денег. Если это так, я точно взрослая.

Борис Викторович улыбнулся.

— Всё верно, но если без шуток, некоторые вещи начинаешь понимать лишь с годами, с опытом, тяжёлым и прожитым лично. Но раз уж мы тут всё равно застряли неизвестно насколько, — оглянулся он на словно накрытый белым покрывалом город внизу, — я попробую тебе объяснить.

— Договорились, — кивнула Ирка.

— Лет до трёх, Вадим, пожалуй, был обычным ребёнком, — тепло улыбнулся Воскресенский, откинувшись к спинке. — Активным, непоседливым, шустрым и очень солнечным — улыбчивым, добрым, послушным. То есть он, конечно, баловался, как и все, иногда плакал и капризничал, но с ним никогда не было проблем, если нужно было, например, выпить горькое лекарство, или открыть рот у стоматолога, или встать рано утром.

Воскресенский глубоко задумался, видимо, мысленно возвратившись в прошлое.

Ирка молча ждала, не задавая вопросов."

"— Я не буду грузить тебя медицинскими терминами и диагнозами, всё это в принципе уже неважно, — посмотрел он на Ирку, — просто хочу, чтобы ты понимала: когда у Вадима проявились первые признаки одарённости, он начал читать, считать, интересоваться химическими формулами, увлекаться астрономией, моей жене поставили неутешительный диагноз, который означал, что он наш единственный ребёнок.