Если бы меня спросили

За то, что вёл себя как мудак.

— Ира, Вадим! — крикнула мама.

— Угу, — кивнула Ирка и распахнула дверь комнаты.

— Ух ты! — с порога заметил Воскресенский новую стрижку, улыбнулся.

Широко, радостно, как ни в чём не бывало. Его явно отпустило. Жаль, что её — нет.

— Мы разве договаривались, что ты зайдёшь? Или боишься, я не найду дорогу? — усмехнулась Ирка.

— Я пришёл извиниться, — вздохнул он.

— Да? — нарочито удивилась Ирка. — А чего вдруг? Выяснил, что это не я? И не мой аккаунт?

— Я был не прав, Ир.

— Как у тебя всё просто, Вадим, — хмыкнула Ирка. — Обидел, потом извинился — и всё пучком. Только фарш назад не прокрутишь. Ты мне не поверил. А это единственное, о чём я тебя просила — доверять. Но мои слова для тебя ничего не значат. Для тебя всё важно, кроме них, — она развела руками. — Прости, но нет.

Она могла бы добавить, что он смертельно обиделся на отца и обвинил его во всех грехах по таким же надуманным обвинениям.

Ещё она могла сказать, что это — черта его характера: поспешность, горячность и слишком быстрые, необдуманные выводы.

Но, конечно, не сказала. Она была обижена, но не хотела его потерять.

67

— Что нет? — нахмурился он.

— Я не готова тебя простить, Вадим. Как-нибудь в другой раз.

Ирка отвернулась к окну. Сложила на груди руки.

«Поздно, Петя! Он в моей жизни навсегда. Он отец моего ребёнка».

— Я заеду за тобой попозже, к вечеринке, — принял Воскресенский неправильное решение.

Тихо скрипнула дверь.

Ирка рухнула на подоконник, словно ноги устали её держать.

«Это просто гормоны, — вытирала она слёзы. — Просто гормоны.

К тому времени, как Воскресенский снова приехал, Ирка была при полном параде.

Короткая юбка, летящая кофта, его браслет на тонком запястье, туфли на головокружительных каблуках. Тонкая, звонкая. Струна, бередящая душу. Осока, что голыми руками не сорвёшь. Птица, что в клетке не удержишь.

Она видела, как Воскресенский сглотнул. Но гордо тряхнув головой, сделала вид, что не заметила.