Егерь императрицы. Русский маятник

Двое пажей приставили сбитую из брусьев крепкую лесенку, и по её широким ступеням, придерживая полы горностаевой мантии, под оглушительные звуки труб спустилась Екатерина.

– Государыне императрице – ура! – выкрикнул, салютуя шпагой, командующий столичным гарнизоном.

– Ура! Ура! Ура-а-а! – заревели шеренги.

– Пётр Фёдорович, неужто не замёрзли стоять? – спросила, улыбаясь, Екатерина.

– Никак нет, матушка государыня! Как можно?! Воинство русское любовь к вам грело! – выкрикнул сияющий генерал. – Чаяли увидеть вас, вот у всех кровь и кипела!

– Ах, Пётр Фёдорович, ах лис, – рассмеялась та.

Начался привычный обход всех выстроенных войск. Для каждого из полков гвардии у Екатерины было своё доброе слово, и они кричали здравницу любимой императрице. Конногвардейцы, преображенцы, семёновцы, ещё немного, ещё два полка – и процессия достигнет, наконец, егерей.

– Бригадир, не против, если я рядом пристроюсь?! – Сидящий подмигнул Алексею. – Небось, вместе только недавно кампанию воевали? Постоим и тут бок о бок?

– Так точно, ваше превосходительство, только рад буду! – гаркнул Алексей."

"На кресле восседал родной брат всесильного фаворита Платоши – Зубов Валериан, отчаянной храбрости генерал, только недавно потерявший ногу в Польше.

Вот «ура» прокричали соседи – гвардейские гренадеры, и большая императорская свита подошла к егерям.

– Государыня, герой Польской кампании генерал-майор Зубов Валериан Александрович! – торжественно провозгласил Салтыков. – В боях с мятежниками покрыл себя славой…

– Валерьяша, мальчик мой! – воскликнула Екатерина и, подойдя, порывисто обняла калеку. Из глаз у неё потекли слёзы. – Бедный, бедный мой мальчик!

– Матушка, за тебя матушка, в огонь и в воду, когда прикажешь! – выкрикнул тот, припав лицом к подолу.

«На театр не похоже, слишком всё тут выглядело искренне и не наигранно, во всяком случае со стороны Екатерины, – думал, косясь на эту сцену, Алексей. – А вот Зубовы, скорее всего, всё продумали заранее, зная характер этой сильной, но такой чувственной женщины. Вон как лукаво щурится Платоша, да и у Салтыкова на лице улыбка, как у сытого, довольного кота».