Две могилы

А между ними — три туго набитые папки из черной кожи, потертые и невзрачные, не подписанные и вообще никак не обозначенные.

Сердце Фелдера лихорадочно забилось.

Держа фонарь в зубах, он открыл шкаф и снял с полки первую папку, всю покрытую пылью, как будто к ней лет сто никто не прикасался. Затаив дыхание, доктор осторожно открыл ее. Внутри хранились десятки эскизов и грубых набросков будущих картин. Все они были выцветшие и полустертые и напоминали те работы художника, которые Фелдер видел в Историческом обществе.

Его сердце застучало еще быстрей.

Он начал бегло просматривать эскизы, перебирая их дрожащими пальцами. Два верхних листа не были подписаны, но в нижнем правом углу третьего виднелся четкий автограф: «Винтур, 1881»."

"Фелдер перевернул все листы и взглянул на заднюю внутреннюю сторону папки. Конверт был на месте — ветхий, пожелтелый, удерживающийся на тонкой полоске клея. Доктор вынул из кармана скальпель и аккуратно отделил конверт от папки. Пальцы вдруг одеревенели, и открыть конверт удалось лишь со второй попытки.

Внутри лежал небольшой локон темных волос.

Долгое мгновение Фелдер просто смотрел на него со странными, смешанными чувствами торжества, огромного облегчения и легкого недоверия. Значит, это правда… стало быть, и все остальное — тоже правда.

Но минуточку, а вдруг это не тот локон? Возможно, Винтур просто коллекционировал детские волосы. Маловероятно, но все-таки нужно проверить другие две папки.

Опустив конверт в карман, Фелдер поставил папку обратно на полку и взял следующую.

Фелдер замер, сердце опять застучало как сумасшедшее. В ночной тишине даже такой слабый звук казался раскатами грома.

Он выждал несколько мгновений.

Но в пустом холодном доме не чувствовалось даже дуновения ветра. Постепенно мышцы доктора расслабились, дыхание замедлилось. Никто не проснулся от шума. Он просто становится параноиком.

Конверт слабо похрустывал в кармане. Только теперь, когда прошел испуг, Фелдер в полной мере осознал значение этой находки. Не осталось никаких сомнений: Констанс действительно сто сорок лет. И она вовсе не умалишенная.