Дурная

– Ну чего там у тебя? – заспанный детский голос, прозвучал зловеще. Я почувствовал себя персонажем фильма ужасов, ну того, про детишек демонов, способных истыкать ножом любого несчастного, встреченного ими на пути.

– Голова болит, – поморщился я, рассматривая застиранное бельишко, натянутое на костлявое тело ребенка. – На погоду наверняка.

– Или не на погоду, – сморщил нос Лешка, с отвращением покосившись на ополовиненную бутылку пятидесятилетнего «Наполеона». – Ты если калдырить вздумал, нам не по пути.

– Это дед твой калдырит сивухой.

– А ты зайка-лапочка, потому тебя все тетеньки отфутболили, которым ты названивал, – вредно фыркнул нахаленок.

– Подслушивал, значит?"

"– Случайно, ты так матерился, наверное в аду слышно было, – вздохнул лопоухий, и я только теперь заметил, что он выглядит странно. Уши стали похожи на алые паруса, зато физиономия наоборот казалась слишком бледной. Глазенки ребенка как – то лихорадочно поблескивали на скривившейся страдальчески мордашке. – У меня живот болел всю ночь.

– Эй, ты чего это? Нам через два часа нужно быть у Горго…, то есть у Ольги Константиновны.

– Мне нельзя рис, оказывается, – булькнула ушастая проблема, – и морепродукты. Дед говорил, а я думал он просто врет, чтобы не покупать. У меня аллергия. Не врал, похоже.

– Ты какого фига молчал вчера? Там же все как раз и было, что тебе нельзя.

– Здравствуйте, Макар Федорыч, – бросилась мне наперерез чертова консьержка, только сейчас ее не хватало.

Не помню, как до больницы добрался. Судя по тому, что приволок на хвосте к зданию «Первой городской» два экипажа полиции, я не ехал, а низко летел.

– Эй, чокнутый, – грозный окрик сотрудника внутренних органов меня не остановил. Да и выглядел я видимо невменько: босой, взъерошенный в одних пижамных штанах, глаза безумные.