Дурная

Простите, – пролепетала девчонка, глядя на нас с неприкрытой жалостью. Ненавижу когда меня жалеют. Никогда не думал, что могу вызывать в людях это уродское чувство. Но сейчас принял это как благо. Как крючок, держащий меня на этом свете, не дающий раствориться в своем горе.

– Так объявите по громкой связи, остановите, – я вцепился в стойку так, что костяшки побелели, не обращая внимания ни на что вокруг. – Скажите Данае Боярцевой, что мы тут, и мы ее любим. Умоляю. Она все, что есть у меня и моего сына. Она… Скажите это все.

– Сожалею, – выдохнула чертова бюрократка, глядя мне за спину, в огромное окно. На взлетной полосе, выходил на рулежку белоснежный лайнер. – Вы опоздали.

Я обернулся, бросился к окну, заметался вдоль ледяного стекла, за которым улетала в новую жизнь моя единственная жизнь. Та, что смогла меня изменить. Женщина, подарившая мне невероятное чувство бесконечности.

– Мама, – прошептал Лешка, прижавшись к стеклу ладошками.

– Не плачь, сын. Мужики не плачут, – прохрипел я в белокурую макушку ребенка, пытаясь проглотить колючий слезливый ком. – Мы поедем к ней и вернем. Слышишь?

– Нет. Она улетела. Значит судьба такая. Значит так правильно. Это ее выбор. Она заслужила это. Ты ей не станешь мешать. Мы не станем. Не жили богато, не хрен начинать, – вдруг твердо сказал мой не по годам мудрый ребенок. – Даная будет счастливой. И мы не имеем права ей в этом мешать.

Мы замерли, провожая взглядом чертов самолет, уносящий в недо наше общее с Лехой счастье.

– Ты прав ушастый. Не жили богато, не хрен начинать, – вздохнул я, потрепав сына по шевелюре. – Но учти, тебя я никому и никогда не отдам. И еще.

– Макар, я вымою тебе рот с мылом. Чему ты учишь нашего мальчика?

Говорят, что человек не может не дышать. Вранье абсолютное.

– Мама, – взвизгнул Лешка, бросился к улыбающейся Данае, такой родной, теплой, нужной, любимой. Врезался в нее, словно крошечная шаровая молния, пока я стоял, не дышал и тупил, как чертов лось, чуть не просохативший свою единственную во всем мире Ламу.