Друг сына

Нужнее его грубые слова, пошлые, невыносимо пошлые и развязные, которыми он описывает все, что сейчас со мной сделает!

От совокупности всего этого я таю, словно свечка, плавлюсь и растекаюсь уже по покрывалу, чувствуя себя не человеком, не женщиной, а аморфной массой, глиной, которой опытные руки скульптора придают нужную ему форму.

А потом он будет меня жечь…

Ох…

– Сожрать тебя готов, – запаленно шепчет Матвей, и его голая кожа, горячая, раскаленная просто, оставляет ожоги на мне! Его прикосновения – боль! Сладкая, сладкая боль!

Я задыхаюсь от этой боли, от огненного предвкушения того, что будет дальше, все внутри сжимается, ритмично, остро.

А Матвей неожиданно тормозит.

Отжимается, опираясь на локти в покрывало по обе стороны от меня, щурится жестко, дышит тяжело.

Я непонимающе тянусь к нему, не желая, чтоб в такой момент останавливался. С ума сошел, что ли?

– Пообещай мне, Мира, – хрипло говорит он, – пообещай.

Что? Что?

Я не издаю ни звука, только губами шлепаю, растерянно и жалко, не понимая, что именно он от меня ждет.

– Ты больше от меня не будешь убегать, поняла? – продолжает Матвей, – больше никогда.

И столько силы в его взгляде, столько приказа, жесткого, чисто мужского давления, что я…

Подчиняюсь.

Шепчу тихо-тихо, на грани слышимости:

– Не буду…"

"– Чего не будешь, Мира? – давит он до окончательного решения. Финала.

– Убегать… – выдавливаю я из себя нужное ему слово.

Нужное мне слово.

Глаза Матвея вспыхивают на мгновение довольным, торжествующим огнем, а затем темнеют, становясь настолько глубокими, что мне ничего не остается, только тонуть в их глубине…

И я тону.

Он – моя погибель. Тот, от которого не стоит ждать ничего хорошего. И ничего в будущем у нас нет.

Но отталкивать и убегать я больше не буду.

Хватит уже. От себя, в любом случае, не убежишь…

– Полетаем, малыш… – довольно усмехается Матвей мне в губы, опускаясь все ниже и обхватывая меня своими крепкими, сильными руками. Словно в ловушку запирая.

Я ничего не отвечаю. Только губы размыкаю, принимая его горячий, грубый, собственнический поцелуй.

Поцелуй победителя.

Полетаем, да…

А потом – упадем.

Но разве птицы думают о боли падения, когда поднимаются высоко-высоко?

Глава 24

– Мать, ты куда пропала? – голос Верки, напряженный, немного злой, но вполне себе мирный, и меня успокаивает. Нормально, значит, все у подруги. И мои стыдливые муки совести явно лишние.