Любимая учительница

— Как это — за мной?

Я даже забыла на миг о своем шатком положении, попыталась сесть, но кто ж мне даст?

Грубые ладони удержали в том положении, которое было им удобно, голос над ухом прогудел наставительно:

— Лежи. Верка с нашего потока нам выслала твои фотки с геолокацией. И не только нам. Она тоже там висла как раз.

— Ох, черт… — я обреченно откинулась на мощную грудь Давида, в ужасе от его слов. Все, про мою репутацию можно забыть…

— Не кипишуй, Татьян Викторовна, — Глеб оторвался от моих бедер, провел ладонью по ноге, запакованной в узкий длинный сапог, — бля… Как же меня твои сапоги заводят… Пиздец просто… Не дай бог еще раз их в какой-нибудь шалман оденешь.

— Мы решили все. — Прерывистое дыхание за ухом подтвердило, что Давиду тоже очень нравится моя обувь, взгляд он от сапог не отрывал, наблюдая пристально, как крепкие пальцы Глеба скользят вверх по голенищу, перескакивая на нежную плоть, и устремляясь дальше. — Никто ничего не узнает. А те, кто знают, болтать не будут.

— Агаааа. — Глеб, добравшись наконец до сладкого, провел пальцами, мягко, совсем не грубо, прижал клитор, выбивая у меня взволнованный несдержанный выдох в унисон своему, — если жить хотят… Все, хватит болтать, у меня тут дело есть…

— Держись, Танюша… — Давид произнес мое имя со своим неповторимым царапающим акцентом именно в тот момент, когда Глеб наклонился и коснулся меня губами. Там. Внизу. И я сразу же потеряла нить разговора, выгибаясь и бесстыдно широко, как шлюха, расставляя ноги, давая полный доступ к себе.

Я прошла в ванную и встала под теплые струи душа."

"Наконец-то… Боже мой, как мне этого не хватало.

Я, кажется, навсегда пропахла этой бешеной ночью, ее развратом, ее грехом. Мужчинами, такими разными, но одинаково сумасшедшими, что не отпускали меня ни на секунду. Так, словно это последняя в их жизни ночь. Я осмотрела себя, морщась, провела пальцами по шее, невозможно болезненно реагирующей на прикосновения. Да, смотреть страшно наверняка.

Давид держал меня за плечи, сзади, кусал шею, осторожно, но сильно, как большой дикий кот, урча и что-то гортанно непонятно бормоча, каждый укус его отдавался дрожью в теле, болью, томной и пьянящей, что простреливала от шеи до низа живота.