Любимая учительница

Потому что, как в глаза им теперь смотреть, непонятно.

И как работать — тоже.

Только увольняться. И все.

Такси порадовало чистым салоном и вменяемым водителем.

Кроме ""здрасте"", он ничего не сказал, и слава Богу.

Я посмотрела, сколько по времени должна занять поездка, и выдохнула. Скоро буду дома. Скоро.

Я вытянула, насколько это позволяло заднее сиденье, ноги, и закрыла глаза, стараясь отрешиться от навязчивых мыслей. И воспоминаний. Не терзать себя. Не мучить. Еще с детдома я поняла одно непреложное правило: случившегося не изменить.

Но я настолько устала и вымоталась, что не собиралась делать это прямо сейчас. Поэтому просто закрыла глаза и задремала.

— Ты когда-нибудь делала это в лифте?

Голос Давида походил на рычание, низкий, глубокий. Довольный зверь, утоливший первый голод, но предвкушающий самое вкусное впереди.

Он сразу, как вытащил из машины, посадил меня себе на пояс, заставил обвить ногами талию и в таком виде и внес в лифт.

Я держалась за широченные плечи, которые даже толком обхватить не могла, и терлась о его мощную волосатую грудь, как кошка, выпрашивающая ласку.

И, так же, как кошка, бесстыдно оттопыривала зад, подставляясь под ласковые поглаживания Глеба, мягко покусывающего мое плечо сзади.

— Думаю, что нет, правда, Татьян Викторовна?

Ох, какой у него голос, у этого змея-искусителя! Шепот, завораживающий, хрипом на ушко заставляющий дрожать и выгибаться еще сильнее, закусывая губу, чтоб не начать ко всему прочему еще и постанывать пошло и бесстыдно.

— В другой раз, я думаю, — Давид одной рукой мягко подбросил меня на талии, так, что я, взвизгнув, уцепилась сильнее, в попытке удержаться, шумно втянул дрогнувшими ноздрями запах волос. Я, как завороженная, уставилась в его черные-пречерные, страшные глаза, и, не удержавшись, провела пальчиками по щеке, исколовшись о вечернюю щетину.

— Бляяяя… — выдохнул он, поймав мои пальцы и куснув их мимолетно, но чувствительно, — будешь так себя вести, то и не в другой раз.

— Придется лифт заклинивать, — хрипло рассмеялся Глеб, а пальцы его наглые залезли под остатки белого платья, прямо туда, где раньше были трусики, павшие в неравной битве совсем недавно. Я вздрогнула всем телом, ерзнула еще на Давиде, непроизвольно пытаясь избегнуть такого наглого проникновения, потому что сразу отдалось жжением.