Дорога

Ой, так это к вам моя супруга в прошлом году специально ездила, чтобы вы ей прическу сделали на сорокалетие нашей свадьбы! Она с вашей прической была такая красавица, помолодела лет на двадцать, она даже в молодости такой не была, как после вашей работы. А вы какое отношение к юбиляру имеете? Николай Дмитрич тоже у вашего супруга шьется? Нет, говорит Тамара, Николай Дмитрич – мой отец. Ну, этот крендель из Казани прямо в осадок выпал. А потом, когда все сели за стол и начали тосты говорить, он слово взял и заявил: «Я хочу выпить за скромность нашего дорогого Николая Дмитриевича.

Редкое душевное качество в наше время. Вы посмотрите, у него дочь и зять – звезды первой величины в своих профессиях, к ним со всей страны съезжаются люди, чтобы стать красивыми, а генерал Головин ни разу, никогда, ни единым словом не обмолвился о том, что у него такие родственники. За вас, Николай Дмитриевич, и за вашу семью!» Головин насупился, в тарелку уткнулся, сухо поблагодарил оратора. В общем, видно было, что ему не по себе. Но к концу первого юбилейного дня он немножко расслабился и даже начал улыбаться. В первый-то день он дочерей с мужьями на другой конец стола посадил, а уж во второй и в третий день попросил, чтобы они рядом сели.

– А потом?

– Ну, потом, когда все празднования закончились и после третьего дня Тамара с Любой все убрали и всю посуду перемыли, Головин подозвал Тамару к себе и говорит: «Ты, наверное, хочешь что-нибудь на память о маме взять? Я вот тут тебе приготовил мамин любимый шарфик, она его до последнего дня носила.

Возьмешь?» У Тамары слезы на глазах выступили, губы задрожали, но она сдержалась, обняла отца и говорит, мол, спасибо, папа, конечно, я возьму, только у меня к тебе просьба. Я хочу еще взять что-нибудь на память о бабушке и твою фотографию. Мамина фотография у меня есть, мне Любаша дала, а твоей нет.

– А он что?

– А что он? Разрешил, конечно, и фотографию свою подарил, красивую, в генеральском мундире.

– И что Тамара взяла на память об Анне Серафимовне?

– Догадайся с трех раз, – огрызнулся Ворон. – Что она могла взять, кроме статуэтки из бабкиной коллекции? Взяла бабушкину любимую, шарманщика с обезьянкой. Ну, все? Я могу лететь зализывать раны? У тебя утроба ненасытная, тебе сколько ни рассказывай – все мало, а я, между прочим, весь январь восемьдесят шестого с первого числа по двадцать седьмое подряд прошерстил.