Дорога

Ой, если бы я мог сидеть, я бы со стула свалился! Как он разговаривал! Это же уму непостижимо! Ворон говорит: набрал номер, весь подтянулся, напрягся, а когда ему ответили – сказал, мол, здрасьте, Головин беспокоит, Тамару Николаевну позовите. Ты представляешь?

– Вполне. Он же столько лет был большим начальником, он по-другому и разговаривать не умеет, – рассудительно заметил Змей. – Жалко, что мы не знаем, как там Тамара на этот звонок отреагировала, как Григорий, что они сказали.

– Пойди, – обрадовался Камень. – Это было бы здорово, если бы ты посмотрел.

– Ладно, схожу. Когда наш дряхлый цыпленок обратно заявится?

– Еще не скоро, он полетел юбилей Головина смотреть, но поскольку он не помнит точно, какого числа у него день рождения, то пока он весь январь прошерстит да пока сам юбилей посмотрит, ты сто раз успеешь обернуться. Да, чуть не забыл, ты перед тем, как в Альпы отбывать, сказал, что хочешь со мной какую-то идею обсудить, и просил напомнить.

– Спасибо. Я помню, – насмешливо прошипел Змей. – Но это длинный разговор и к Тамаре отношения не имеет. Мы к нему попозже вернемся. Мне гораздо интереснее про Головина сейчас поговорить. Вот я посмотрю, как там они по телефону пообщались, и мы с тобой деда обсудим. Если успеем, конечно.

Оставшись один, Камень вернулся мыслями к Николаю Дмитриевичу. Его тоже задел за живое разговор генерала с Родиславом, потому что Головин невольно затронул одну из самых сложных для Камня философских проблем – правду. Насчет истины у Камня сомнений не было, истина – это святое, и ее нельзя попирать ни при каких условиях. Но вот правда, которая, как известно, далеко не то же самое, что истина, – это совсем другое дело.