Болото

Марфа смотрела из-за кустов и отчего-то понимала, что одна Аксинья сильнее всех этих красномордых, вспотевших от волнения и быстрого бега людей с белыми от ярости глазами.

– Они давно сюда ходят, я их еще в мае тут видала… Третья с ними еще бывает, Степановны дочка.

– Что ты брешешь, у Степановны дочка тихая, не то что эти! Смотри, еще и улыбается, нахалка!

– Я из-за нее ребенка в болоте утопила! – взвизгнула тощая бледная женщина, выступив вперед. – Она сказала, брось его в болото, оживет он! Я и послушалась! И нет больше у меня ребенка, нет!

– Он бы и так у тебя умер, и ты сама это знаешь, – почти насмешливо ответила Аксинья.

Марфа зажала рот ладонью. Сама она ни за что не решилась бы держаться с такой надменной дерзостью с людьми, которые уже и вилы на тебя направили, и жаждут крови твоей."

"Со всей сторон доносилось:

– Ведьмы!

– Твари!

– Разделаться с ними! Так им! Чтоб неповадно было!

– У меня корова умерла, когда эта мимо прошла и зыркнула на нее!

– На меня муж смотреть перестал…

– Спать уже страшно.

Это было похоже на страшный ритуал – все кричали, девушек держали крепко, но никто не решался сделать первый шаг. Вот камень в воздухе просвистел – в сантиметре от Женечкиного виска, и та зажмурилась, и голову в плечи втянула. И плакать начала. Она даже вырваться не пыталась – обмякла, скукожилась и стала выглядеть совсем ребенком.

– Не смотрите на нее! – выкрикнула женщина, потерявшая первенца.

– Или она нас, или мы ее!

– Правильно!

Наконец кто-то решился на роль палача – взметнулась рука, державшая факел, прямо в лицо Женечки ткнули огнем, та завизжала истошно, а у Марфы ноги подкосились, и ей пришлось за ветку ухватиться крепко, чтобы не упасть.

Волосы Женечки загорелись, как солома вспыхнули, и через считаные мгновения она вся была обнимаема пламенем, как огромная масленичная кукла.