Болото

Потом кто-то признался: зуб болел, Аксинья травок каких-то дала, и все прошло, как по волшебству. А другие рассказывали: знает она секрет, как рану быстро затянуть.

Одна девушка по ноге топором полоснула, кожи лоскут сняла – крови столько было, словно свинью зарезали. Девушка слегла – рана гноиться начала, думали уж, что ногу отнимать придется. Аксинья пришла, в горшке старом теплую землю принесла – и будто бы земля та шевелилась, то ли черви в ней были, то ли личинки.

Мать девушки сначала наорала на нее и выставить пыталась, но потом вернула.

А что терять. Аксинья рану землей облепила, к ночи у девушки температура поднялась – думали, помрет. Мать под окна Аксиньи ходила и выла: под суд отдам, навсегда в Сибирь уедешь. Аксинья дома затаилась, молчала мрачно. А наутро девушка встала румяная, кашу попросила. Тряпки, землей перепачканные, с ноги ее сняли, и глазам своим не поверили – рана порозовела и затягиваться начала. Вечером Аксинья снова с горшком явилась – на этот раз ее как гостью дорогую приняли. Девушка за неделю на ноги встала.

И потянулись люди в дом Аксиньи. Денег та не брала, да и к подаркам была холодна. Годы голодные, ей самое лучшее несли. А она не стыдилась вместо «спасибо» лицо кривить, да еще и отказывалась часто – заберите, мол, подачки ваши, без них проживу. Некоторые шептались, что она вовсе есть перестала. Аксинья и правда изменилась очень за последний год – исхудала совсем, морщины у нее наметились, даром что было ей всего восемнадцать лет. И взгляд стал тяжелым и колючим, как у старухи.

Почти весь день она в доме сидела, запершись, только ночью выходила – и сразу в лес.

Иные спорили: да она же не человек давно, нечисть.

Кто-то вспомнил – год назад, зимой, переболела сильно Аксинья, месяц лежала в полубеспамятстве. И начали поговаривать, что тогда она и отдала небу душу, но сама осталась на земле нежитью, а зачем – кто ж ее разберет.

И хоть Аксинья помогала многим, но все равно в деревне ее недолюбливали. Как недолюбливают всех, кого боятся.

Кто-то даже говорил: дом бы ей поджечь, ведьме, пусть в огне попляшет.

Марфа однажды услышала и Аксинье передала. «Может, сбежать тебе отсюда? С твоим даром ты везде устроишься, а наши со свету тебя сжить хотят».

Но та только в лицо ей расхохоталась. Лицо у Аксиньи стало старым, но смех был таким нагло громким, исполненным соками жизни, что даже не по себе становилось – уже многие годы так никто не осмеливался хохотать, как будто бы чрезмерным веселием можно было накликать беду.