Боец. Лихие 90-е

Двое других прожигали меня глазами, пытаясь понять, что делать дальше и как добраться до моего горла своими ножами. Бесило их, что они впятером ничего не смогли сделать против одного. Перебесятся.

Я крепче стиснул рукоять, поднял пистолет, метя теперь не в коленку, а в голову одного из них. Цыгане вновь попытались подойти на шаг, но я медленно покачал головой.

— Выстрелю, — сказал я, мой голос отдавал металлом. — Стой, сука, где стоишь. Нож положи. Тебя, — я искоса глянул на второго, — тоже касается.

И судя по тому, как ответили цыгане, они поняли, что я не шучу, а перспектива лежать на холодной земле с продырявленной головой мало кому могла понравиться.

— Опустите… — распорядился тот, что склонился над раненным.

Дальше они перешли на румынский, что они говорили, мне было непонятно, но закончилось тем, что оба цыгана подняли руки и положили ножи на землю.

— Чего хочешь бери, брат, Алмаз сделал, не подумав, виноват, — цыган, с которым у меня завязался диалог, вытащил деньги продавщицы из кармана своего дружбана.

Я кивнул на землю перед собой.

— Сюда клади.

Тот медленно поднялся, заковылял, прихрамывая, ко мне. Деньги под ногами положил, все это время держа руки на виду, не давая мне повода открыть стрельбу.

— Валите на х*р, — распорядился я.

Цыгане снова переглянулись и на румынском заговорили. По всей видимости, не могли решить, что делать дальше. Я у них как кость поперек горла встал, один против всего табора.

— Ты попал, сука… — прошипел, скрываясь за поворотом, один из цыган, тыкая в меня пальцем.

Валите, сволочи… я прекрасно понимал, что уходят цыгане еще, во многом, потому, что с минуты на минуту здесь будут менты, встреча с которыми табору совершенно не нужна.

Я сделал шаг, поднял банкноты, вытащенные у продавщицы, в карман сунул. Неприятная, конечно, стычка вышла… м-да.