Битва президентов

Галстуки братья носили либо однотонные, либо в горошек, но ни в коем случае не полосатые. К сожалению, то, что осталось от Стаса после крушения самолета, уже не нуждалось ни в костюмах, ни в рубашках, ни в галстуках.

Сглотнув соленый комок в горле, Мирослав произнес:

– До свиданья, мама. Целовать тебя не стану, боюсь заразить какой-нибудь простудой. Мирек едет со мной. Завтра вечером он вернется, а я… я… гм… – Мирославу пришлось откашляться. – А я отправляюсь в длительную поездку.

– Куда? – спросила мать, щуря подслеповатые глаза.

– Далеко. Большой тур по Европе, Азии и Америке.

– Как? В последнее время тебя никуда не приглашали.

– Пригласили, – солгал сын. Пятясь, Мирослав машинально погладил левую руку, ноющую после того, как он сломал ее на ступенях правительственного костела.

– Погоди-ка, – окликнула мать.

– Что? – Мирослав замер.

Неужели он выдал себя характерным жестом? Если правда раскроется, то последствия даже страшно себе представить! Уж лучше бы тогда Мирослав разбился вместе со Стасом.

– Ч-что? – повторил он, ощущая, как ледяной кулак сжимает его сердце.

– Помнишь тот фильм про луну? – тихо спросила мать.

От облегчения Мирослав почувствовал себя невесомым, как воздушный шарик.

– Только сегодня вспоминал, – сказал он.

Пока мать в тысячный раз пересказывала ему историю о том, как протолкнула сыновей в кинематограф, Мирослав, чтобы убить время, разглядывал белоснежного кота Алика, развалившегося посреди персидского ковра. Коту перевалило за десять лет, но он все еще любил порезвиться.

– Вы были в кино такие веселые, такие хорошенькие, – закончила рассказ мать. – И оба во всем оранжевом.

– Может быть, может быть, – пробормотал Мирослав, решившись наконец оказать коту внимание.

Когда он присел, чтобы почесать Алику живот, его колени издали неприятный хруст.