Black u0026 Red

Во время прогулок по закрытому больничному двору она всегда тащила за собой эту кладь. На дне сумки хранились «сокровища», которые мать собирала все долгие годы, проведенные в больнице закрытого типа: разрозненные листы календаря, открытки, старые зубные щетки, резиновый мячик.

В тот раз она плюнула в сторону Гая, и медсестра со вздохом посоветовала ему немедленно уйти и пока больше не настаивать на свидании с матерью.

Он и не настаивал.

Мать дважды пыталась задушить его, когда он был грудным. Тогда ей поставили диагноз: послеродовая горячка.

В следующую их встречу – ему тогда было семь лет – мать в присутствии своего старшего брата и его жены, которые взяли Гая на воспитание, стоя на безопасном расстоянии, словно он был заразный, прокаженный, долго пристально всматривалась в его лицо. Он помнил этот взгляд – блестящий, липкий, ему казалось, что по лицу его ползает жирная навозная муха. «Уберите его, убейте его! – закричала мать, и лицо ее исказилось от отвращения и ужаса.

В тот год в Москве проходила Олимпиада. И Мишка улетал со стадиона на связке шаров. Олегу Купцову, который тогда еще не имел прозвища Гай, снился по ночам один и тот же сон. Это его привязывают к связке шаров и запускают в небо, как мишень. А потом лихие охотники расстреливают его и воздушные шары из ружей под крики сумасшедшей матери: убейте, убейте его, убейте зверя!

Та старуха с кошелкой на колесиках, возникшая в сумерках на обочине как призрак…

ПОЧЕМУ СТАЛО ВДРУГ ТАК ТРУДНО ДЫШАТЬ?!

Гай отстегнул ремешок и рывком снял с головы мотоциклетный шлем.

В этот вечер путевому обходчику Панкову, вернувшемуся домой из бани и выпившему по случаю «обмыва» чекушку, снился какой-то нехороший тяжкий сон. Вроде и прилег-то всего на часок до вечера, когда самая работа – надо вставать, начинать обход, пропуская скорые поезда. А тут такая хрень снится: будто на его огород кто-то забрался чужой – зверь, хищник.

Во дворе в сумеречной мгле что-то движется. Чья-то тень – косматая комета. Подкрадывается к дому, заглядывает в окно террасы. И собака, забившись в будку, уже даже не воет, по-щенячьи визжит от смертного страха.