Бирюк

Мое сопротивление, возмущение, гнев растворялись невообразимо стремительно. Он как сжирал их этим диким оральным действом, не стесняясь ранить зубами, терзать губы до соли, трещин и боли. Заменяя все собой. Желанием. Тем, что я испытывала за всю жизнь только к нему одному. Сокрушительным, как штормовая волна. Подхватывает, как ты ни барахтайся, и размазывает по нему, как по скале. Что там мое жалкое человеческое сопротивление против стихийных сил природы.

Моя голова опустела, все в ней привычно уже выгорело в угоду ему.

— Сашка, пошли, — отстранился он от меня, пьяно качнувшейся. — Ты можешь орать на меня и колотить по дороге.

И я пошла за ним. Послушно, будто была привязанной. Или уже была? Сцепилась намертво с того самого первого раза? Разум еще требовал подвести под это хоть какое-то основание, просто отрицать будучи уже не в состоянии. Совесть вопила о том, что творю непотребное. Но все животное и подсознательное уже прилипло, смирилось и даже приветствовало происходящее. Вот почему о реальном сопротивлении и речь не шла. Слабовольная, жалкая размазня.

— Шаповалов… — Доктору, что вышагивал по коридору, дожидаясь нас, явно хотелось сказать нам пару ласковых. Но, глянув на меня, он только выразительно потряс в воздухе пальцем и гневно выдохнул.

— В кабинет ко мне зайдите, — развернувшись, он пошел, указывая дорогу."

"Я с тоской посмотрела на свои ноги в сморщившихся носках. Боже, наверняка выгляжу кошмарным пугалом. Растрепанная, черт-те во что обряженная, измятая, затраханная в прямом смысле слова. Видел бы кто из знакомых… И хорошо, что не увидят.

Мы вошли в кабинет, и мне стало дико неловко за себя, и я поежилась под строгим взглядом эскулапа. В его глазах я наркоманка, небось, конченая. Николай по-хозяйски обнял меня со спины, давая опору и согревая.

— Че по делу? — спросил он. — Давай недолго.