Банда Кольки-куна

Короче говоря, поднимаю я голову после очередного с канонерок обстрела, а надо мной стоит японец и целит прямо в башку. Куда деваться? Бросил я винтовку, да в ней уж и патронов-то не было. И сдался. Повел меня противник, гляжу: а наших изо всех щелей выковыривают и в одно место сгребают. Тут лицо знакомое, там вроде мужик из соседнего взвода. А увидел Сажина живого — так обрадовался, будто родного брата повстречал! С тех пор он мне брат и есть.

— Как себя японцы повели? — спросил Лыков. — В газетах разное писали. Правда, что они пленных иногда казнили?

— Правда, — подтвердил Колька-кун.

— Куда вас поместили?

— А сразу на судно, и повезли в Японию. Оказались мы на острове, не помню, как он назывался.

— Сикоку, — подсказал сыщик.

— Точно. А ты откуда знаешь?

— Смотрел документы.

— Все верно. Справку обо мне наводил?

— Не о тебе, Николай Егорыч. Ты тогда меня еще не интересовал. На корабле, который доставил вас из плена, были поляки — японские шпионы. Вот их я ловил. А ты уж потом вышел на первый план.

— Давай дальше рассказывай, — толкнул локтем атамана есаул. — Там самое интересное начнется.

— Так точно, — согласился Колька-кун, — до сих пор все была присказка.

— Жучков с Галкиным говорили, — вспомнил сыщик. — У тебя началось заражение крови. Из-за той самой пули, что отскочила от бруствера."

"— Так и было. У нас в команде пленных, что приплыла на остров, человек двадцать были ранены такими вот грязными пулями. Они у японцев легкие, будто горох от земли отскакивали. И все двадцать померли. Сначала температура повышается, потом озноб, жар, бред, корчи… Два дня мучаешься, а потом неизбежно окочуришься.

— Живого-то как смогли?

— Я тогда хуже мертвого был. Без сознания. Доктор уже домой ушел, санитары и распорядились. Неохота им было со мной возиться.

— А Сажин тебя отрыл… — продолжил Алексей Николаевич.