Банда Кольки-куна

— Я знаю, — кивнул Шихлинский. — И увидеть Его Величество — большая честь. Однако мои товарищи там, в плену… Вся их вина в том, что они не ранены, как я. И отказались дать подписку японцам, что не станут впредь воевать с ними. В нашей бригаде все отвергли как один человек и сидят там сейчас, бедные, горюют. А я — к государю!

— Ну и что? — не понял вопроса коллежский советник. — В чем же ваша вина, если вы попали под пулю?

— Под осадную шрапнель я попал, а не под пулю, — поправил собеседника Шихлинский и взволнованно продолжил: — Ну как же вы не понимаете? Мои товарищи достойны чести беседовать с государем не меньше меня! Но пока лишены ее.

Лыков всегда любил кавказцев за их особые представления о чести. То, что для коренного русака кажется в порядке вещей, для горцев выглядит иначе. И сейчас капитан с негнущейся ногой и цинготными деснами стесняется представляться императору! Потому лишь, что его боевые товарищи не могут пойти с ним.

— Не знаю, что вам посоветовать, — обескураженно ответил хозяин гостю. — И так и эдак можно поглядеть. Государь — очень занятой человек, когда еще будет такая возможность?

— А как бы вы сами поступили на моем месте?

— Я?

Лыков надолго задумался, а потом честно ответил:

— Я бы дождался товарищей. Извините, если вы желали услышать другое.

Но Шихлинский посветлел лицом, крепко пожал сыщику руку и сказал:

— Вот и я подожду.

Мужчины простились по-дружески. Алексей Николаевич еще раз поблагодарил артурца за доставку письма. И попросил сохранить всю историю в тайне.

Едва дверь за капитаном захлопнулась, Лыков разорвал конверт. Не удержался, хотя следовало передать его Таубе невскрытым. Внутри оказался другой пакет, запечатанный сургучом. Сыщик дрожащими от нетерпения руками взломал его и вытряхнул на стол несколько густо исписанных листов.

Дальше он читать не стал и подбежал к телефону. Крутанул ручку, велел барышне соединить его с номером, который помнил наизусть. Когда в трубке раздался голос генерал-майора Таубе, сказал:

— Тут Лыков.