Антикиллер-2

– Нет! Нет! За что меня стрелять? Я ничего не делал, только рядом стоял...

Лис и Литвинов понимающе переглянулись. Раскол начинается с маленького признания. Самый трудный шаг – первый. А потом дело идет быстрее.

– Слушай меня, Миша, – вновь вступил в беседу Лис. – У тебя есть только один выход. И в прямом смысле, и в переносном. Хочешь подняться из этого подвала – колись до конца! Вываливай все, что знаешь. Хрен с тобой – оформлю явку с повинной! И спрячу в изолятор ФСБ, там будешь сидеть спокойно, как на курорте!

Мысль об изоляторе ФСБ Печенкову понравилась.

– А хочешь здесь остаться – пожалуйста. Заведем туда и пристрелим. Без всяких понтов.

Попов вновь рванул Печенку за плечо.

– Посмотри на эти опилки внимательно... Видишь брызги, пятна? Их каждый раз смывают, но совсем не скроешь, а заменить свежими денег нет... Вот на них и твои мозги останутся!

– На воле ты тоже не заживешься, – вмешался молчащий до сих пор Литвинов.

Печенков молчал. Человек может противостоять прессингу, если он знает, что страдает за близких или друзей, которые оценят и одобрят его стойкость. До сих пор выдерживать «третью степень» ему помогало осознание того факта, что он принадлежит к могущественному братству, на поддержку которого сможет рассчитывать и в тюрьме, и в суде, и, если придется, – в зоне. Сейчас за спиной никого не было – вчерашние братья превратились в лютых и беспощадных врагов.

– За что меня приговорили? – хрипло спросил он. – Что я такого вам выдал?

– Как что? – удивился Лис. – Фитиля и Самсона сдал? Думал, раз они готовы, то и спроса с них нет? А мы обыски сделали, по связям прошлись, засаду поставили и такого накопали! Еще двоих ваших взяли, причем не туфтовых, а настоящих, которые действительно на трассе шустрили!

Импровизация удалась. Печенке стало все ясно.

Чувство вины усугубляет раскаяние. Даже когда виноват перед одним, а каешься другому.

– Ладно, – по-прежнему хрипло сказал он. – Только пусть они выйдут... Это была видимость компромисса. Только видимость. И дураку ясно: что

знает один мент, узнают и другие. Никакого компромисса не было – был полный раскол.